— У меня сейчас ленч с продюсером, будь он проклят! Не терплю этих шишек, как тебе известно. Я уже опаздываю.
— А как завтра вечером? Поужинаем у нас. Буду рад познакомить тебя с женой.
Фицджеральд знал Элейн и горячо поздравил приятеля, когда тот от нее избавился. Но он уехал в Лондон задолго до того, как Деймон сочетался браком во второй раз.
— Предложение потрясающее, — ответил Фицджеральд. — Когда и где?
— В восемь. Сейчас я напишу адрес.
Он извлек записную книжку, из которой уже вырвал для Шултера листок с адресом Джулии Ларч, и написал свой для Фицджеральда. «Туземцы этих мест, друзей и недругов прозванья таятся в книжице ценою в двадцать центов», — сочинил он тут же и мысленно произнес, видимо вдохновленный цитатами Мориса. «Высокая поэзия, — подумал он, — занятие для Шекспира».
— Прежде чем ты уйдешь, хочу спросить, — немного замявшись, проговорил Деймон, — Антуанетта с тобой?
Фицджеральд посмотрел на Деймона как-то странно и ответил упавшим голосом:
— Она погибла в авиационной катастрофе. Десять лет назад. Самолет упал в Ирландское море. Никто не выжил.
— Сочувствую, — неловко произнес Деймон. — Прими мои соболезнования.
— Таков жребий, — сказал, пожимая плечами, Морис. — Не думай, что я отношусь к этому легко. Я просто пытаюсь делать вид, что все давно кануло в Лету. Но, по правде говоря, это у меня не очень получается. Какой смысл думать об этом? — продолжил он, попробовав изобразить улыбку.
Морис махнул рукой, то ли отгоняя грусть, то ли охраняя себя от призрака. Деймон этого так и не понял.
На улицу они вышли вместе.
— Итак, завтра в восемь. Передай супруге, что я ем все, — сказал Фицджеральд и быстро нырнул в такси.
Проводив машину взглядом, Деймон вернулся в магазин к тому же прилавку и приобрел аппарат, который отныне будет принимать сообщения по телефону.
Покупку упаковали, и Деймон с коробкой в руках зашел в ближайший бар. Заказав первую послеполуденную выпивку, он стал вспоминать о том хорошем и плохом, что ему и Фицджеральду когда-то пришлось пережить вместе.
Они проводили долгие вечера в ресторане Дауниза или в баре Харольда, где обычно после окончания спектакля собирались актеры. Деймон и Фицджеральд были готовы спорить до бесконечности с любым из присутствующих о сходствах и различиях талантов О’Нила, Одетса, Сарояна, Уильямса, Миллера и Джорджа Бернарда Шоу. Фицджеральд, обладавший уникальной памятью, для подтверждения своей мысли мог цитировать этих корифеев искусства бесконечно. Они обсуждали различные стили сценических постановок, а тот Метод, который исповедовал «Групповой Театр», Морис обозвал «Нью-Йоркской Школой Невнятного Бормотания». Его отец был ирландцем, учился в «Тринити-колледже» в Дублине и привил сыну четкую и очень приятную музыкальную манеру речи, способную как возноситься до шекспировских высот, так и опускаться до уморительного ирландского акцента в тех случаях, когда Морис цитировал пассажи из Джойса.
Несмотря на свой не очень презентабельный вид и физиономию комика, Морис всегда притягивал к себе девиц, и в их доме постоянно крутились две-три особы женского пола, умоляя Фицджеральда прочитать их любимые стихи или знаменитые монологи. И тот читал темпераментно и восхитительно ясно, вне зависимости от того, в какой стадии опьянения находился.
Фицджеральд также обладал феноменальным талантом находить девиц, которые умели хорошо готовить. Он с триумфом притаскивал их домой, чтобы учинить пиршество. Когда ему попадалась дама, готовившая вкуснее той, которая в данный момент находилась в их доме, он безжалостно прогонял последнюю и награждал новое приобретение титулом la Maitresse de la Maison[1]. Деймон не мог вспомнить ни одного имени la Maitresse de la Maison из множества особ, побывавших в их жилище за то время, пока они с Морисом делили кров.
Когда Деймон в первый раз привел Антуанетту, Морис немедленно поинтересовался, умеет ли та готовить.
— Ублажи его, — посоветовал Деймон, — у него пунктик на кулинарной почве.
— Разве я похожа на повариху? — спросила в свою очередь Антуаннета.
— Вы похожи на богиню, поднимающуюся из пены. А пена эта из шоколадного мусса.
Антуанетта рассмеялась.
— Ответ будет отрицательным. Я абсолютно не умею готовить, — сказала она. — А что можете делать вы?
— Я могу отличить ястреба от кукушки и простое суфле от бифштекса из филейной вырезки. Что еще я умею? — спросил он, поворачиваясь к Деймону.
— Спорить, — ответил тот, — валяться допоздна в постели и заставлять трещать стропила, читая Йейтса.
— Вам известно его стихотворение «В полях Фландрии»? — спросила Антуанетта. — Я один раз читала его в школьной аудитории, когда мне было десять. Слушатели приветствовали меня стоя, когда я закончила.
— Еще бы, — ухмыльнулся Фицджеральд.
Деймон, достаточно хорошо зная Антуанетту, понимал, что она шутит, пытаясь взять реванш за вопрос о том, умеет ли она готовить. Но в присутствии Фицджеральда шутить о поэзии не рекомендовалось. Обращаясь к Деймону, Морис сказал:
— Не вздумай жениться на этой леди, друг мой.
Он так никогда и не поведал Деймону, что подтолкнуло его дать такой совет — ее неумение вкусно готовить или то, что Морис недолюбливал «Поля Фландрии».
«В конце концов, — думал Деймон, заказывая вторую порцию виски, — я последовал совету Фицджеральда и не женился на Антуанетте».
Перед тем как приводить девушку домой, ее следовало предупредить, что Морис на короткой ноге со всеми ирландским поэтами. Если бы он сделал это, то Антуанетта не получила бы щелчка, а Фицджеральд с самого начала проявил бы к ней интерес, избавив тем самым всех троих от серьезных неприятностей в будущем.
Из всех поэтов Фицджеральда больше всего приводил в восхищение Уильям Батлер Йейтс. Во время неторопливого рейса конвоя через Атлантический океан они часто стояли на носу своего корабля «Либерти», медленно кланяющегося крутым волнам Северной Атлантики, и Фицджеральд нараспев читал полные призрачных видений строки поэта. Особым подарком всегда было «Плаванье в Византию», которое Морис читал, когда море было спокойным, а каравану ничто не угрожало. Деймон слышал эти стихи столько раз, что и сейчас, у стойки бара на Шестой авеню, он мог прошептать их от начала до конца, со столь характерным для Фицджеральда ирландским акцентом.
Деймон шептал совсем тихо, так как не хотел, чтобы остальные посетители бара решили, что он разговаривает сам с собой, как псих.
Фицджеральд мог зарыдать, добравшись до конца строфы, и, вспомнив это, Деймон вдруг ощутил, как на его глаза навертываются слезы.
Фицджеральд знал наизусть почти всего Шекспира, и в те ночи, когда светила полная луна, а караван на фоне светлого горизонта оказывался легкой целью для волчьих стай немецких субмарин, он с насмешливой отвагой читал монолог, который произносит Гамлет после первого выхода Фортинбраса:
Как-то ночью, едва он успел закончить этот монолог, в одно из судов их конвоя ударила торпеда. Корабль взорвался и раскололся пополам, вознеся в небеса языки пламени и столбы зловещего розоватого дыма. Фицджеральд и Деймон с бессильным отчаянием следили за тем, как судно уходит под воду. Они впервые видели гибель корабля из их каравана. Фицджеральд коротко всхлипнул и сказал едва слышно:
— Дорогой друг, сегодня мы — скорлупки, а мысли все на море и на дне кровавы.
Затем, придя в себя, он в своей обычной ироничной манере прочитал отрывок из «Бури»:
Закончив читать, Фицджеральд немного помолчал и сказал:
— Шекспир заготовил речи на все случаи жизни. Я не доживу до того дня, когда сыграю Гамлета. А пока иду вниз. Если в нас попадет торпеда, ты мне об этом не говори.
Им повезло, торпеда их миновала, и они — молодые и веселые — окончательно вернулись в Нью-Йорк, чтобы обратиться к делам, для которых были рождены, как когда-то выразился, правда, по совершенно иному поводу, мистер Грей. Именно тогда они и решили поселиться под одной крышей. Друзья нашли жилье неподалеку от Гудзона, в районе, где улицы почти целиком были захвачены торговцами подержанными автомобилями и застроены пакгаузами. Обветшалую, с нелепой планировкой квартиру они обставили разнокалиберной мебелью и очень скоро захламили книгами и театральными афишами. Кое-кто из их постоянно меняющихся приятельниц безуспешно пытался навести в доме порядок.
Как и Деймон, Фицджеральд до войны успел жениться, но получил от жены письмо, именуемое солдатами «Дорогой Джон…», в котором та признавалась, что полюбила другого и намерена сочетаться с ним браком.
— Это был холодный развод, — сказал Морис. — Брачные узы были разорваны в Рино, как раз в то время, когда я находился в Северной Атлантике, чуть южнее Исландии.
Он поклялся, что больше никогда не женится, а когда одна дама, обитавшая в их квартире почти три месяца, дала понять, что желала бы связать с ним жизнь, Морис в присутствии Деймона с издевательским пафосом прочитал ей отрывок из пьесы, в которой играл:
— Женщины облапошивали меня, женщины надували меня, женщины грубо мне отказывали и со мной разводились. Они издевались надо мной, дразнили меня, изменяли, укладывали в постель, охраняли и предавали. Чтобы живописать мои отношения с женщинами, нужен могучий дар Шекспира. Я был замороченным мавром, незадачливым датчанином, тронутым Троилом, фальшивым Фальстафом, страдающим Лиром и простодушным Просперо. Был я и Меркуцио, и в теле моем зияла рана глубже колодца и в пять раз шире, чем церковные врата. И все это сотворили со мной женщины. — Одарив претендентку невинным поцелуем в лобик, он спросил: — Надеюсь ты получила некоторое представление о том, как я отношусь к интересующему тебя сюжету?
Девица, как и ожидал Фицджеральд, расхохоталась и больше к этой теме не возвращалась. Она оказалась покладистой и как ни в чем не бывало продолжала посещать их дом, мирно уживаясь с постоянно меняющейся по составу стайкой других дам.
Дабы сохранить дружбу, Деймон и Фицджеральд заключили молчаливое соглашение о том, что не будут посягать на тех женщин, которых привел другой. Договор этот не нарушался даже во время самых разнузданных оргий. Так продолжалось до тех пор, пока Деймон не привел в дом Антуанетту.
Она вскоре стала неотъемлемой частью их жизни. Три или четыре раза в неделю она спала с Деймоном и даже решалась на приготовление еды в те редкие моменты, когда у Фицджеральда иссякал запас его поварих.
Радуясь дневной тишине бара, Деймон, которому теперь угрожали не субмарины, а совсем другие напасти, пошел по второму кругу.
— Сделайте на этот раз двойное, — сказал он бармену.
Хотя с самого завтрака у него во рту не было ни крошки и пил он на пустой желудок, виски не оказывало на него никакого действия.
Он оставался трезвым, грустно вспоминая те буйные годы и тот единственный момент, когда ему стало по-настоящему плохо рядом с Фицджеральдом.
Вернувшись с работы домой, Деймон сразу понял: что-то не так. Был холодный вечер из тех, которые часто случаются зимой в Нью-Йорке. Шагая домой из агентства мистера Грея, Деймон промерз до костей, и ему не терпелось выпить, устроившись у камина, который, как он полагал, догадался разжечь Фицджеральд.
Но огня в камине не было, а Морис с налитыми кровью глазами все еще пребывал в халате, и это говорило о том, что он весь день не выходил из дома. Не очень устойчиво держась на ногах, он со стаканом в руке расхаживал по гостиной. Деймон с первого взгляда определил, что Фицджеральд пьет всю вторую половину дня. Морис никогда не пил перед спектаклем, а как раз в этот вечер ему предстоял выход на сцену.
Появление Деймона в гостиной, казалось, смутило Фицджеральда.
— О, — произнес он, поднимая стакан, — ты застал меня в момент совершения непростительного для служителя муз преступления. Актер собирается выйти на сцену под воздействием винных паров.
— Что случилось, Морис?
— А случилось то, что я — дерьмо, если это вообще можно считать открытием в такой день и в моем возрасте. Выпей со мной. Нам обоим это очень может понадобиться.
— До подъема занавеса, Морис, меньше трех часов.
— Я могу сыграть это коммерческое бродвейское дерьмо даже во сне, — презрительно заметил Фицджеральд. — Более того, я могу позволить занавесу подняться без меня, и пусть публика догадывается, кого из персонажей не хватает.
— Перестань, Морис. В чем все-таки дело?
— Хорошо, хорошо, нянька ты моя. — Фицджеральд подошел к столу, на котором они держали бутылки, лед и посуду. — Вот, позволь мне самому приготовить тебе выпивку. Все горничные разбежались. И вовремя, надо сказать. — Когда он наливал виски Деймону и пополнял свою посуду, его руки тряслись, а горлышко бутылки стучало о края стаканов.
Выплескивая виски из обоих стаканов, Морис проковылял через всю комнату к тому месту, где стоял Деймон. Деймон взял стакан, отпил немного и уселся.
— Вот это правильно, дорогой друг, сиди. Разговор будет долгим.
— О’кей, Морис, — сказал Деймон, — в чем дело?
— А дело в Антуанетте, — ответил Фицджеральд, — или, точнее, в ней и в твоем добром друге, нареченном при рождении Морисом, — внебрачном сыне Джеральда.
— Ты все еще ничего не сказал, — произнес Деймон ровным голосом, хотя ему страшно хотелось придушить этого человека, с которым он бок о бок прошел войну, а после ее окончания провел сотни безумных ночей.
— А ты все еще не догадался? — Фицджеральд, как видел Деймон, пытался произвести впечатление кающегося грешника, но хотя Морис и был в стельку пьян, по его роже можно было заметить, что он хитрит.
— Нет, — ответил Деймон, — не догадался.
— Благословенны будьте невинные, живущие в столь черном мире.
Фицджеральд неожиданно швырнул свой стакан в камин. Виски забрызгало пол, стакан разлетелся вдребезги, ударившись о решетку камина.
— И сколько же времени это между вами продолжается? — спросил Деймон, все еще ухитряясь говорить негромко.
Он не желал слышать ни подробностей, ни объяснений, ни оправданий. Ему лишь хотелось поскорее избавиться от нависавшей над ним опухшей хитроватой физиономии. Вопрос последовал автоматически.
— Месяц. Ровно столько времени, сколько нужно для того, чтобы леди сделала окончательный выбор.
— Боже, — сказал Деймон, — ведь она спала со мной эти субботу и воскресенье. Да и прошлой ночью тоже. Ты находился в соседней комнате.
— Amor omnia vincit, а может быть, Omnia amor vincit. Одним словом: «Любовь побеждает все». Мужчин и женщин. Хороших друзей. Женщин и мужчин. Диких зверей в джунглях.
— И ты намерен на ней жениться?
— В свое время, — ответил Фицджеральд. — Пока же надо почистить палубы и выразить свои сожаления.
У Мориса была довольно продолжительная связь с одной из тех кулинарок, которых он приводил в дом. Преданность девицы переходила в надоедливую прилипчивость, и Деймон сообразил, что она одна из тех палуб, которые предстояло почистить.
— Спешить в церковь нужды нет, — пожал плечами Фицджеральд. — Думаю, мне в конце концов удастся сделать из Антуанетты порядочную женщину.
— Ну и дерьмо же ты, — с горечью бросил Деймон.
— Я первым это сказал, — ответил Морис, — но не возражаю против того, чтобы меня цитировали. Куда, будь она проклята, пропала моя выпивка?!
— Ты бросил ее в камин.
— «О светлый дух потерянной бутылки виски, которую теперь оплакивает ветер». Бессмертная строка из трудов Томаса Вульфа, знаменитого американского сочинителя. «О лист, о камень, о ненайденная дверь». Еще несколько слов того же автора. Боже, почему я не могу ничего забыть? Какое тяжкое бремя! Я никогда не забуду тебя, мой друг.
— Большое тебе спасибо, — сказал Деймон, вставая. — Я намерен сейчас же собрать вещи и убраться отсюда.
Фицджеральд протянул руку, чтобы задержать его:
— Нет. Ты не должен делать этого. Я — тот человек, который обязан удалиться.
— Я вовсе не в бешеном восторге от проживания в публичном доме, — сказал Деймон. — Особенно после того, как узнал, что означает красный фонарь в окне.
— Один из нас должен остаться, — заявил Фицджеральд. — Договор о найме действует еще целый год.
Деймон не знал, как поступить. Он не мог позволить себе полностью оплатить новое жилье и внести половину платы за старое.
Поделиться книгой: