— Приятно слышать. Мне как-то сразу легче стало, — сказал Деймон и тут же понял, что совершил ошибку, так как Шултер вновь что-то буркнул, но на сей раз гораздо громче.

Деймон понял: лейтенант не тот человек, который склонен легко воспринимать шутки, если они касаются его профессиональной деятельности.

— Кстати, — спросил Шултер, — вы успели купить ту электронную штуковину, о которой я вам говорил?

Только в этот момент Деймон вспомнил, что оставил покупку вчера на стойке бара.

— Да, — сказал он, — я приобрел автоответчик.

— Какой, к дьяволу, от него толк? — осведомился Шултер. — Неужели вы полагаете, что мистер Заловски оставит сообщение о том, что хочет вас шантажировать или намерен прострелить вам череп?

— Продавец сказал, что единственный аппарат, который имеется в продаже, подает сигнал и голосом предупреждает, что разговор записывается. Не знаю, есть ли от него толк или нет.

— Знаете, что меня больше всего радует, мистер Деймон? Больше всего меня радует то, что вы не служите под моим началом в отделе расследования убийств. Хорошо. Подключайте свою проклятую машину, и посмотрим, что из этого получится. Когда список будет готов, звоните.

В трубке послышался громкий стук. Создавалось впечатление, что лейтенант, прекратив разговор, с силой приложился трубкой об аппарат.

Деймон задумчиво посмотрел на диван и поднялся со стула.

— Я выйду на несколько минут, — сказал он Оливеру. — Я кое-что забыл вчера в баре и только сейчас об этом вспомнил.

Оказавшись на свежем воздухе, Деймон порадовался тому, что вынужденная прогулка позволила ему покинуть офис и избежать не только соблазна снова завалиться на диван, но и взглядов Оливера, которые тот бросал на босса, когда ему казалось, что босс этого не замечает.

Было всего лишь одиннадцать часов, но бар уже был основательно заполнен поклонниками утренних возлияний из окрестных домов. За стойкой суетился все тот же бармен, который обслуживал его прошлый раз. Когда Деймон спросил, не передавал ли ему кто-нибудь коробку, забытую им вчера на стойке, лицо бармена обрело каменное выражение, и он крикнул своему коллеге, обслуживающему клиентов у другой стойки, рядом с входом:

— Эй, Эдди! Мы не находили вчера коробки? Джентльмен говорит, что забыл ее здесь. Когда это случилось, мистер?

— Что-то около четырех-пяти часов, — ответил Деймон.

— Эдди, он думает, что это было в четыре-пять часов.

— Я об этом ничего не слышал, — покачав головой, ответил второй бармен.

— Он ничего не слышал, — громко повторил первый, словно подозревал, что Деймон туговат на ухо. — Прошу прощения. А сегодня у вас нет желания чего-нибудь выпить?

— Идея выглядит весьма привлекательно, — сказал Деймон.

Глава 10

— Чего желаете, сэр?

После того как Деймон превратился в клиента, к бармену вернулась его профессиональная обходительность.

«Больше всего я желаю, — подумал Деймон, — сбежать из этого заведения, уехать из Нью-Йорка и обосноваться в далекой, чужой стране, где я не был бы знаком ни с одним из ее мертвецов. Я желаю валяться на берегу океана и слушать шепот волн, рассказывающих об их бесконечном путешествии».

— Виски с содовой, — произнес он.

Рядом с ним у стойки бара тихо расселись покойники. «Чего вы желаете, леди и джентльмены? Стаканчик «Джека Дэниелса», разбавленного водичкой из фонтанов Лурда? Антуанетта, как смотришь на то, чтобы опрокинуть фужер морской воды, слегка сдобренной запоздалым раскаянием? А ты, старый дружище Морис, фонтанировавший Шекспиром? Не желаешь ли пирога с элем? А вы, мистер Грей, наверное, не откажетесь от порции коньяка, облагороженного эликсиром забвения? Это поможет вам забыть вашего торгаша-сына. Остались лишь вы, миссис Ларч. Вы живы и еще скачете где-то в Гэри, штат Индиана. Но в то же время вы, нарушив запрет, слоняетесь во сне среди могил. Не хотите ли испить бокал нектара в честь того утра плотских утех в нью-йоркском отеле? Или вы, может быть, предпочтете шампанское, чтобы отметить день рождения?»

Деймон потряс головой, отгоняя тревожные видения. Необходимо вернуться в страну живых. К Маквейну с его охотничьим ножом; к Шейле, наливающей за утренним столом кофе; к Элейн, сделавшей подтяжку и выкрасившей волосы в пурпурный цвет; к новому приятелю Элейн; к миссис Долгер, стоящей у духовки, в которой жарятся пироги; к лейтенанту Шултеру, бродящему меж убиенных евреев. К тому, кто требует от Деймона как можно быстрее составить список мужчин и женщин из реального, осязаемого мира, тех мужчин и женщин, которые могли бы войти в этот бар с намерением пристрелить Деймона.

— Может быть, желаете еще одно виски, мистер Деймон?

«Весьма соблазнительное предложение, — подумал мистер Деймон. — Весьма. Особенно в это время дня, в этом месте и в сложившихся обстоятельствах».

— Еще скотч, пожалуйста.

Меньше недели назад он был умеренно счастливым существом с хорошим здоровьем, довольным как своим браком, так и уютом собственного дома. Его уважали собратья по профессии, а он сам беспечно шагал в любую погоду по улицам Нью-Йорка, обращаясь к полицейским только для того, чтобы спросить дорогу. Всего пять дней назад время и сознание того, что одно поколение сменяет другое, следуя вечному и неизменному ритму, смягчали его воспоминания о тех, кто ушел из жизни. И вот человек, которого он никогда не видел, опустил в щель автомата монету в десять центов, набрал номер, и все могилы разверзлись. В результате он, Роджер Деймон, начал средь бела дня беседовать с призраками; узнал, что женщина, которую в свое время любил, уже десять лет как покоится на дне моря; встретил друга, называвшего его когда-то братом (встреча напомнила об одном из самых трудных моментов его жизни), пожал ему в знак примирения руку и пригласил на ужин, который так и не состоялся, потому что буквально через несколько минут после рукопожатия друг упал мертвым между сменами блюд в фешенебельном ресторане.

«Мисс Отис сожалеет». Популярная песенка. Она не может прийти на чай. Осмелится ли он теперь вообще пожать кому-нибудь руку? Может быть, потребовать, чтобы все щели в уличных телефонах заделали, а десятицентовые монеты изъяли из обращения? А может, следует ходить по улицам с повязкой на глазах, чтобы не видеть во плоти людей, давно превратившихся в прах? Может ли он дать себе приказ установить на сновидения цензуру? Кто он такой? Обычный агент, содействующий изданию книг, пьес и рассказов — той безобидной беллетристики, прочитав которую, для того чтобы перестать оплакивать гибель персонажа, достаточно перевернуть страницу? Или он агент неизвестной силы, посыльный смерти, одного прикосновения которой — реального или воображаемого — хватило, чтобы превратиться в пророка или, скорее, в бессознательного хранителя знаний о смертях и трагедиях, как прошлых, так и предстоящих?

Он превратился в медиума, стал своего рода эхолотом, настроенным на психические волны, проникающие в самые потаенные сны и обнаруживающие такие признаки смертельного распада, как тени давно погибших кораблей, слышащие затихающее эхо, которое может быть всем чем угодно: криком китов, болтовней рыбьих стай, пением дельфинов или шепотом русалок. Язык этих тварей был ему неведом, но он твердо знал, что они произносят лишь одно слово: «Берегись».

Он не был Гамлетом, и Призрак отца не поднимался из своей могилы, упрекая и призывая к мщению. Его отец купался в ярких лучах полуденного летнего солнца и манил сына к себе, держа в руке лошадку. Не был он и древним греком — спутником Улисса. Тени мертвых собратьев по оружию или родителей, лишенных радостей похоронного обряда, не тянули к нему рук из их последнего убежища в потустороннем мире.

Он был вполне современным человеком, проникшим в самые отдаленные уголки Вселенной, потомком ящеров и обезьян, существом, которое не зависело от благосклонности или враждебности богов или богинь, существом, верящим лишь в то, что видел, слышал, обонял, осязал и мог выразить в количественном виде. И вот теперь эта вполне рациональная личность чувствовала, что ее затягивает в холодное, укутанное туманом море некрофилии.

Он вспомнил дискуссию в студии Грегора. «Вы верите в экстрасенсов и в их предвидения?»

Я верю во все, что невозможно доказать.

А может быть, он, Деймон, не более чем дорожный указатель на пути в некий сверхъестественный Освенцим, где уничтожают людей, которых он когда-то любил и которые любили его, а заодно и тех, которые едва соприкоснулись с ним, шагая по жизни своим путем? Кто он, объект кары или ее орудие? А если он стал тем, или другим, или ими обоими, то почему? Супружеская неверность? Несколько часов бесстыдного распутства? Зачатие бастарда? Самодовольство? Эгоистическое равнодушие к людским страданиям на всех континентах планеты? Кто диктует законы и каковы эти законы теперь, когда двадцатое столетие после смерти Христа приближается к своему завершению?

И какое сообщение лично для него скрыто во всех этих событиях? Кто в силах ему сказать? Что могут сообщить ему жена, друг или священник? Неужели детектив из отдела расследования убийств способен расшифровать тайный смысл загадки и на простом, грубом английском языке объяснить, в чем все-таки дело? Неужели на его спине, как на спине мертвого еврея, торговца драгоценностями, начертано: «Бери меня!»

Бармен поставил на стойку перед ним еще один стакан. Деймон не помнил, что заказывал выпивку, и его тронуло внимание этого человека. Сделав глоток, он подумал, что надо все же составить список для лейтенанта Шултера. С чего начать? Здесь необходима какая-то система. Он достал записную книжку, открыл ее и написал на левой странице: «Возможные враги — профессиональные», — а на правом листке: «Возможные враги — личные». «Теперь, — не без самодовольства подумал он, — я куда-то продвигаюсь. Во всяком случае, я уже имею две категории, как мог бы сказать Грегор».

Он отпил еще немного виски. Следует вспомнить, кто и когда открыто ему угрожал. Деймон поздравил себя с тем, что может мыслить столь четко и логично. Кандидат номер один. Он закрыл глаза, стараясь представить помещение суда. Его пригласили туда в качестве свидетеля по делу о диффамации. «Правда, только правда, ничего, кроме правды, да поможет мне Бог». Но Бог сам в течение тысяч лет являлся жертвой диффамации. Ответчика — клиента Деймона звали Махендорф. Это был темноволосый, тощий, моложавый человек с весьма дурным характером и с лицом, на котором читалась ненависть ко всему миру.

Деймон долго занимался двумя романами Махендорфа, и в конце концов они были опубликованы. Труды эти отличала грубость языка, и они полнились насилием. В то же время в книгах Махендорфа присутствовала честность, мимо которой нельзя было пройти, и Деймон считал, что ненависть автора к грязным сторонам американской жизни заслуживает того, чтобы быть услышанной. Махендорф вел себя корректно, но благодарности не выражал, и Деймон, как ни пытался, не мог заставить себя испытывать симпатию к этому человеку. Но если бы он вдруг решил представлять интересы только тех людей, которые ему нравились, то ему пришлось бы очень скоро закрыть контору.

И вот рукопись третьего романа Махендорфа лежала между ними на столе подобно барьеру, а сам автор мрачно взирал на толстую пачку листков.

Еще работая над книгой, Махендорф сказал Деймону:

— Ну, теперь эти мерзавцы должны встрепенуться и взять книгу на заметку. Если у критиков сохранилась хоть капля мозгов, полученных при рождении, то они сразу сообразят, что миру явился американский Челлини.

Но, прочитав последние строки книги, Деймон понял, что ни один человек в здравом уме не назовет ее автора американским Челлини или вообще чем-то американским.

Деймон дал графоману добрый совет — даже и не пытаться опубликовать свой труд.

Беллетристика беллетристикой, но прототип главного героя легко угадывался, его привычки и характер были хорошо известны, а имя все время оставалось на слуху. Каждый, кто читал нью-йоркские газеты, мог узнать этого человека с первой страницы романа. Звали этого типа Джон Беркли, а Махендорф, безрассудно презрев опасность, нарек своего персонажа Джеймсом Беркиным. Беркли был удачливым дельцом на ниве недвижимости и построил три или четыре наиболее заметных деловых здания в самом центре Манхэттена. Он держал скаковых лошадей и состоял в браке с красоткой, которая когда-то была кинозвездой. Будучи вездесущим, Беркли спонсировал театры и частенько появлялся на самых заметных премьерах или на престижных скачках, о чем свидетельствовали снимки в газетах. На фотографиях он, как правило, был изображен рядом с супругой или стоял в кругу счастливых победителей скачек, широко улыбаясь и возложив руку на холку призового скакуна.

Махендорф, словно его подталкивал к гибели какой-то злой гений, абсолютно по-идиотски одарил своего героя и профессией Беркли, и конюшнями, и женой-кинозвездой. Кроме того, персонаж книги обожал тратить деньги на театральные постановки. В своем творении Махендорф представил Беркли личностью зловещей, непорядочной и глубоко омерзительной. Беркин и остальные персонажи, взятые, как и он, из жизни и вращающиеся в тех же кругах, что и Беркли-Беркин, живописались злобной, насыщенной сквернословием сортирной прозой, смахивающей на граффити общественных уборных.

До публикации своей первой книги Махендорф работал мелким клерком в офисе Беркли и был оттуда уволен. И теперь его враждебная предвзятость пульсировала в каждой строке книги. Возможно, Беркли действительно был неприятным типом, хотя и совершенно необязательно. Деймон встречал его несколько раз на презентациях новых спектаклей, их знакомство ограничивалось приветствием, и он не мог быть судьей моральным качествам этого человека. Хотя описание типажа и его разнообразных увлечений было близко к реальности, некоторые поступки Беркина, приписанные герою Махендорфа, являлись явным плодом фантазии автора и представлялись столь мерзостными, что любые присяжные, по мнению Деймона, без колебаний признали бы автора виновным в диффамации.

Махендорф мрачно, тихо дымясь от злости, слушал, как Деймон, стараясь изо всех сил быть деликатным, объяснял ему, что автор может столкнуться с неприятностями — очень серьезными неприятностями, — если попытается опубликовать книгу или станет показывать ее издателям.

— Итак, — произнес Махендорф, — вы хотите сказать, что не намерены отсылать книгу с грифом вашего агентства на ней?

— Я не буду ее отсылать. Точка.

— Вы заработали на мне кучу денег.

— Не кучу. Некоторое количество.

Две первые книги Махендорфа распродавались более или менее успешно.

— Итак, — продолжал Махендорф, — вы отказываетесь представлять мои интересы?

— Да, — ответил Деймон. — Во всяком случае, не с этой книгой. Не хочу стать соответчиком по иску на несколько миллионов долларов.

— Вы — мерзавец, обмочивший от страха штаны! — злобно выпалил Махендорф. — Вам теперь ни в жизнь не увидеть того, что я напишу, — есть у нас контракт или нет. Почему бы вам не ограничиться изданием детских комиксов? «Бобби и Джоан играют в докторов» — или другой чуши в этом роде. Это относится и к белобрысому пидеру, который работает на вас, тщательно вылизывая вам задницу.

— Будь я помоложе, — сказал Деймон, — я за эти слова вас измолотил бы. А сейчас я хочу продемонстрировать, что я думаю о нашем контракте.

Махендорф злобно следил за тем, как Деймон поднялся из-за стола, подошел к канцелярскому шкафу, выдвинул один из ящиков, порылся в папках и извлек на свет пачку скрепленных листков.

— Вот ваш контракт, мистер Махендорф, — произнес Деймон и начал рвать листки.

Махендорф следил за его действиями с сардонической улыбкой. Руки у Деймона тряслись, и он мог рвать документ только по одной страничке.

— К дьяволу! — воскликнул он. — Надеюсь, вы получили представление о том, что я думаю о вашем контракте. А теперь убирайтесь отсюда! — закончил он, швырнув листки под ноги Махендорфу.

— Я хотел бы получить назад рукопись, — проронил Махендорф.

— Вот она. — Деймон толкнул толстую, тщательно перевязанную пачку бумаги на край стола. — Забирайте. Она портит здесь воздух.

— Сукин ты сын, — сказал Махендорф, взял рукопись и нежно погладил ее. — Десять процентов. Ровно столько ты и стоишь. Десять процентов хренова пуля. Как же я буду потешаться над тобой, когда книга увидит свет, а я, развалившись на собственной яхте, стану читать хвалебные рецензии!

— Если бы я был вашим другом, — сказал Деймон, — то пожелал бы вам добра с надеждой на то, что никто в мире не прочитает этого творения, не говоря уж о том, что его опубликует. Но, не будучи вашим другом, я надеюсь на то, что издательство, в которое вы книгу представите, создаст ей грандиозную рекламу. И это явится вашим концом. Теперь же, если позволите, мне надо в туалет. Меня от вас тошнит и может вырвать.

Он покинул этого типа, оставив дверь открытой на тот случай, если одержимый идеей мщения писатель начнет крушить столы и книжные полки. Деймону не хотелось, чтобы подобное буйство прошло мимо внимания Габриельсена и мисс Уолтон.

Оливер бросил на него вопросительный взгляд. Это был первый случай, когда Деймон попросил его выйти из офиса на время беседы с клиентом.

— Что случ?.. — Габриельсен едва раскрыл рот.

Деймон отмахнулся, не позволив Оливеру закончить вопрос. Его действительно выворачивало наизнанку, и слова о тошноте вовсе не были фигуральными, призванными выразить степень отвращения. Он выскочил за дверь и бегом припустил по коридору в направлении мужского туалета, вбежав в кабинку как раз в тот момент, когда содержимое желудка подступило к самому горлу. Он натужно хрипел до тех пор, пока тело не охватили конвульсии. Желудок больше не в силах был что-то из себя исторгнуть. Справившись со спазмами, Деймон холодной водой вымыл руки и лицо и прополоскал рот.

Когда он вернулся, Махендорф уже ушел, а Габриельсен занял место за своим письменным столом.

— Что случилось? — не мог он унять любопытства и тревоги. — Махендорф выходил отсюда с таким видом, будто проглотил бочонок гвоздей.

— Я предпочел бы скормить ему эти гвозди по одному, — сказал Деймон. — А теперь провозгласи «Аллилуйя!». Вычеркни из реестра этого клиента.

Предсказание Деймона подтвердилось как нельзя более точно. Книга была опубликована, но отнюдь не первым издательством, в которое обратился автор. Главный редактор фирмы, издавшей первые романы Махендорфа, позвонил примерно через две недели после сцены в кабинете и сообщил Деймону о том, что рукопись лежит перед ним на столе.

— В чем дело? — спросил он. — Как получилось, что книга поступила к нам, минуя твое агентство?

— Ты не поинтересовался об этом у автора?

— Поинтересовался.

— И что же он сказал?

— Назвал тебя старым пердуном, утратившим контакт с жизнью, и добавил, что уволил тебя.

— Ты читал рукопись? — смеясь, осведомился Деймон.

— Твоего мнения достаточно для того, — ответил редактор, — чтобы мы к ней не прикоснулись. Нашей страховки не хватит, чтобы покрыть иск, который предъявит по суду мистер Беркли. Кроме того, эта книга — вонючий кусок дерьма.

— Именно эти доводы я привел мистеру Махендорфу, мотивируя свой отказ иметь с ним дело в дальнейшем, — сказал Деймон. — А третья причина заключается в том, что мистер Махендорф сам по себе весьма неприятная личность.

— Об этом я тоже догадался, Роджер, — произнес редактор. — Но я хотел услышать эти слова от тебя. Спасибо. Рукопись мистера Махендорфа будет возвращена ему сегодня же вечерней почтой.

Книга увидела свет через полгода, и опубликовал ее тот самый издатель порнографии, который в свое время пытался соблазнить Деймона большим жалованьем. Автор и издатель стоят друг друга, с удовлетворением подумал Деймон, увидев сообщение о публикации. Литературные критики практически не обратили на книгу внимания, зато она пользовалась шумным успехом у желтой прессы, то есть у любителей слухов и сплетен. Через месяц после выхода книги в свет адвокаты Беркли предъявили иск Махендорфу и издателю на общую сумму в десять миллионов долларов. На следующий день после публикации статьи об иске в «Таймс» Деймон и Оливер Габриельсен скромно отметили это событие ленчем в отеле «Алгонкин».

Деймон не удивился, когда адвокаты Беркли попросили его выступить свидетелем на суде от имени их клиента. Более того, он этому обрадовался. Деймон не был человеком мстительным, но в случае с Махендорфом считал, что тот заслуживает наказания. Процесс шел медленно, и Деймон, с нетерпением ожидая своей очереди, следил за тем, что говорят другие свидетели. Отчеты о слушании дела ежедневно появлялись во всех газетах на самых видных местах. Адвокаты Беркли по каким-то лишь им известным соображениям хотели, чтобы Деймон свидетельствовал последним.

Когда его наконец пригласили в суд и привели к присяге, рассмотрение уже завершалось. Он избегал смотреть туда, где за столом в обществе адвокатов сидели Махендорф и его издатель. Деймону не хотелось видеть своего прежнего автора до того, как он даст показания, так как намеревался вести себя спокойно, без злобы: опасался, что, увидев эту пакостную рожу, не сможет во время выступления подавить в своем голосе ненависть.

После рутинных предварительных вопросов, призванных установить для участников суда его личность и положение, адвокат Беркли спросил:

— Мистер Деймон, сколько лет вы были литературным агентом мистера Махендорфа?

— Шесть, — ответил Деймон.

— И вы представляли интересы мистера Махендорфа при продаже его двух первых книг?

— Да.

— Утверждают, что вы больше не выступаете в роли его представителя. Это действительно так?

— Да, это так.

— Могу ли я попросить вас рассказать суду, при каких обстоятельствах были прекращены ваши с ним отношения?

— Мне не понравилась его последняя книга. Она показалась просто отвратительной.

— Были у вас иные мотивы?