— Вот так заслужили, — негодующе сказал возчик, оборачиваясь к своим спутникам.

— Все, кому дорога музыка, пойте дальше! — скомандовал старый Уильям, и псалом был допет до конца.

— Теперь девятнадцатый! — твердо объявил Уильям. — Да погромче — пусть знает, как оскорблять хор.

В доме вспыхнул огонь, окно снова распахнулось, и в нем появился взбешенный фермер.

— Громче играйте, громче! — закричал возчик, изо всех сил налегая на смычок. — Давайте фортиссиму, чтоб его не было слышно!

— Фортиссиму! — крикнул Майкл Мейл, и псалом загремел с такой силой, что совершенно заглушил Шайнера; однако, судя по той ярости, с которой тот дергался всем телом и размахивал руками, уподобляясь то букве «х», то букве «у», он, по-видимому, изрыгал достаточно проклятий, чтобы отправить в преисподнюю весь приход.

— Ай-яй-яй, как некрасиво! — сказал старый Уильям, когда они отошли от дома. — Сколько лет хожу с хором, и сроду такого не бывало. А еще церковный староста!

— Просто выпил лишнего, — сказал возчик. — Когда у него божественный настрой, ничего плохого о нем не скажешь. А сейчас у него мирской настрой. Надо будет позвать его завтра к нам на вечеринку, чтоб не серчал. Мы люди не злопамятные.

Музыканты перешли меллстокский мост и по тенистой тропинке направились вдоль берега Фрума к церкви. Босс ждал их у церковных ворот с горячим медом и прочими припасами. Решив сначала выпить и поесть, а потом уже идти дальше, они вошли в церковь и поднялись на галерею. Там они открыли фонари, расселись вдоль степ, кто на скамейках, кто на чем, и как следует закусили. Когда умолкал разговор, сверху через потолок галереи доносилось приглушенное позвякивание и скрип старых церковных часов; звуки эти рождались и умирали в башне, и людям, одаренным воображением, порой чудилось, что именно здесь совершается ход Времени.

Покончив с едой, музыканты настроили инструменты и снова вышли на морозный ночной воздух.

— А где Дик? — спросил старый Дьюи.

Все принялись оглядывать друг друга, словно подозревая, что Дик превратился в кого-нибудь из них, а затем ответили, что не знают.

— Ну уж это, я вам скажу, подложил нам свинью мастер Дик, иначе не назовешь, — сказал Майкл Мейл.

— Небось домой удрал, — предположил кто-то, сам мало веря своим словам.

— Дик! — крикнул возчик, и его голос раскатисто загремел между тисами.

Застыв, как изваяние, он некоторое время прислушивался в ожидании ответа и, не дождавшись его, повернулся к остальным.

— Главное, третья скрипка! Был бы он тенором или подголоском, мы бы уж как-нибудь без него обошлись. Но остаться без третьей скрипки — да это, ребятки, все равно, что остаться без…

Возчик запнулся, не находя достойного сравнения.

— Головы, — подсказал мистер Пенни.

Возчик шагнул вперед, как бы в укор несерьезным людям, которые занимаются подсказками, когда их ждут более важные дела.

— Ну где ж это слыхано — бросил дело на полдороге, и только его и видели?

— Нигде, — с готовностью отозвался Боумен. (Отчего же, дескать, не сказать тех слов, которых от тебя ждут).

— Может, какое несчастье с парнем стряслось? — предположил дед Дика.

— Да нет, какое там несчастье, — без тени тревоги ответил возчик. — И куда он, интересно, свою скрипку девал? Я за эту скрипку тридцать шиллингов отвалил, да еще сколько торговался. Небось валяется где-нибудь в сырости, а испортить ее ничего не стоит, в десять минут расклеится, да какое там в десять — в две!

— И что с ним могло приключиться? — встревоженно сказал Уильям. Может, утонул?

Оставив фонари и инструменты в часовне, все двинулись обратно по берегу реки.

— Ничего с таким молодцом не сделается, — заметил Рейбин. — И причина небось какая-нибудь самая простая, только мы никак догадаться не можем. Понизив голос, он спросил таинственным шепотом: — А вы не замечали за ним, соседи, чего-нибудь такого, — может, по какой девчонке вздыхает?

— Да нет, не похоже. Он пока еще чист, как стеклышко.

— И потом, Дики говорит, что никогда не женится, — вставил Джимми, — а будет всю жизнь жить дома с мамой и с нами.

— Ну, сынок, какой парень этого не говорил!

Они дошли до дома мистера Шайнера, но там никого не было. Тогда двое музыкантов пошли к школе. В окне спальни все еще горел свет, и, хотя штора оставалась опущенной, окно было слегка приоткрыто, словно учительница прислушивалась к отдаленным звукам рождественских псалмов.

Внизу, прислонившись спиной к буку, недвижимо стоял пропавший скрипач; руки его были скрещены на груди, голова откинута назад, глаза устремлены на освещенное окно.

— Это ты, что ли, Дик? Что ты тут делаешь?

Дик вздрогнул, мгновенно принял более естественную позу и поглядел сначала направо, потом налево, словно надеясь, что ему откуда-нибудь придет вразумительный ответ на этот вопрос; наконец он пробормотал:

— Ничего, отец.

— Ну, знаешь, ничего не делать можно было бы и побыстрей, — сказал возчик, и все повернули обратно, к дому священника.

— Я думал, вы еще сидите закусываете на галерее, — сказал Дик.

— Мы тут его обыскались, бог знает сколько исходили, куда только не заглядывали, чего только не передумали, а он, оказывается, ничего не делал, так-таки ровно ничего.

— В этом-то вся нелепость — ровным счетом ничего, — проговорил мистер Спинкс.

Следующую остановку они сделали перед домом священника, и мистер Мейболд, молодой пастырь, недавно назначенный к ним в приход, получил свою долю праздничных созвучий. Музыканты надеялись, что, как лицо, причастное к наступающему празднику, мистер Мейболд сочтет своим долгом открыть окно, и ради поощрения исполнили еще один псалом. Но тот не появился.

— Нехорошо, — сказал старый Уильям, покачав головой.

Однако в это самое мгновение приятный голос раздался, по-видимому, из постели:

— Благодарю вас, соседи!

— Что он сказал? — спросил Боумен, который был туговат на ухо. Говорил он по этой причине громко, и священник услышал его слова.

— Я сказал: «Благодарю вас, соседи!» — крикнул он еще раз.

— Ну ладно, а то я в первый раз не расслышал! — крикнул в ответ Боумен.

— Ну зачем ты ему так отвечаешь — молодой человек еще рассердится, сказал возчик.

— Ни в коем случае, друзья мои! — крикнул священник.

— Ну и слух! — шепотом проговорил мистер Пенни. — Не хуже, чем у лошади или собаки. Значит, ему и ума не занимать — это уж верный признак.

— Поживем — увидим, — сказал возчик.

Старый Уильям, воодушевленный такой благожелательностью нового человека, готов был исполнить все псалмы заново, но отказался от своего намерения, когда Рейбин напомнил ему, что, перестаравшись, можно все дело испортить.

— Вот ведь как одно к одному выходит, — продолжал возчик, когда они стали подниматься на холм, направляясь к последней группе домов, — и это видение в женском обличье, что нам недавно явилось, и этот сладкогласный молодой священник. Сдается мне, что она обведет его вокруг пальчика и скрутит беднягу восьмеркой, — попомните мои слова, ребятки.

VI

Рождественское утро

Музыканты наконец добрались до своих постелей и заснули, как все добрые люди. Дик, однако, провел оставшиеся ему для отдыха три-четыре часа в тревожном полусне: ему снова и снова представлялось школьное окно и все события, с ним связанные.

А утром, что бы он ни делал — поднимался ли наверх, спускался ли вниз, выходил ли на улицу, разговаривал ли о ветре и погоде, — воображение его без конца рисовало все ту же упоительную картину. Покачиваясь на пятках, он стоял у камина, глядя, как мать жарит грудинку, и думал: что толку в грудинке, если ее жарит не Видение? Обмякший ломтик грудинки висел на решетке рашпера, как котенок на руках у ребенка, — но что толку в сравнениях, если они принадлежат не Ей. Он глядел, как желтоватые блики дневного света танцевали на выбеленной стенке камина вместе с голубоватыми бликами от очага, — но что толку в бликах?

— Может, новая учит… кх… мисс Фэнси Дэй тоже будет сегодня петь в церкви? — спросил он.

Возчик долго глядел на него, потом ответил:

— Может, будет, а может, и нет.

По лицу Дика можно было понять, что он отнюдь не в восторге от такого ответа, хотя было известно, что неопределенность высказываний возчика объяснялась скорее устройством голосовых связок, чем существом обсуждаемого вопроса.

Собираясь в церковь, Дик проявил необыкновенное усердие, сам не давая себе отчета в причинах сего благочестивого рвения. Он начистил и отполировал свои выходные башмаки со взыскательностью истинного художника. Сначала он долго обрабатывал их щеткой, не пропуская ни пятнышка, ни единой оставшейся с прошлой недели пылинки; затем достал новый пакет сажи, старательно развел ее и принялся ваксить, позабыв о бережливости. Наложил один слой и начистил до блеска; потом еще один для пущей черноты и, наконец, третий — чтоб достичь зеркального сияния и достойно подготовиться к встрече с Ней.

По случаю рождества возчик приводил себя в порядок с особой основательностью. Громкое плесканье и фырканье оповещало о том, что возчик совершает свое грандиозное воскресное омовение, которое продолжалось добрых полчаса и совершенно затмевало его будничное умывание. Возчик скрывался в пристройке с большим коричневым полотенцем в руках, фыркал и плескался там минут двадцать, а когда появлялся в дверях, от него шел сырой запах летнего тумана, и, глядя на него, можно было подумать, что он едва избежал гибели в водной пучине, потеряв при этом почти всю одежду; глаза у него были красные, словно он долго плакал, с мочек ушей и с кончика носа, как бриллианты, свисали водяные капли; волосы тоже сверкали водяными блестками.

Заканчивая сборы, отец, сын и внук еще долго ходили по комнатам, хрустя башмаками по усыпанному песком каменному полу, потом достали виолончель и скрипки, осмотрели струны и подтянули их немного выше нужного тона, чтобы настройка сохранилась до начала службы и их не пришлось бы снова настраивать в галерее, уловив момент, когда кто-нибудь кашлянет или чихнет или когда священник произнесет «аминь», — а такая неприятность частенько случалась в сырую зимнюю погоду.

Затем все трое вышли из дома и направились по тропе через овечий выгон, держа под мышкой инструменты в выцветших зеленых чехлах, а в руках — старые нотные тетради в коричневых переплетах. Дик все время, невольно обгонял остальных, а возчик шествовал неторопливым шагом, сильно выворачивая носки.

Достигнув подножья холма, они увидели церковь со стороны северных ворот, или, как их здесь называли, «церковной калитки». За оградой виднелась группа из семи подвижных фигурок, оказавшихся при ближайшем рассмотрении певчими хора; в ожидании музыкантов они сидели на могильной плите и от нечего делать болтали ногами. Завидев музыкантов, мальчишки повскакали с плиты и, топоча, как кавалерийский полк, взлетели по старой деревянной лестнице на галерею. Остальные юные прихожане остались во дворе и преследовали своим вниманием птиц, кошек и прочих тварей до тех пор, пока не пришел священник; тогда они мигом обрели благопристойность и чинно прошли на свои места.

Галерея меллстокской церкви жила особой жизнью и придерживалась особых взглядов. Появление нового лица вызывало здесь совсем иные чувства, чем у прихожан, располагавшихся внизу. Если внизу его встречали как непрошеного гостя, вторжения которого не могла оправдать никакая своеобычность, для галереи он был интересной новинкой, занимательности которой не могла умалить никакая чужеродность. Кроме того, с высоты своего положения галерея досконально изучила привычки нефа и обладала обширным запасом весьма любопытных сведений о нем, тогда как не мог судить об обитателях галереи лишь по исторгаемым их инструментами и глотками звукам. Обитатели нефа и не подозревали, например, что причетник в течение всей службы жует табак и сплевывает его в дырку в скамье, перед тем как провозгласить «аминь»; что некоторые юные дочери почтенных родителей давно уже утратили интерес к столь невинному предмету, как изложение брачного обряда, и во время проповеди прилежно изучают по своим молитвенникам тот, который хронологически следует за ним; что молодая парочка, по примеру знаменитых влюбленных Пирама и Фисбы, сплетает пальцы через дыру в спинке скамьи[3], что миссис Ледлоу, жена фермера, во время службы считает деньги и прикидывает недельные расходы. На галерее же все эти наблюдения давно утратили прелесть новизны.

Старик Уильям сидел в первом ряду между двумя певчими, держа виолончель между колен. Во втором ряду слева стояли Дик с дискантами, а справа — возчик с тенорами. Позади всех помещался Майкл Мейл с альтами и остальными певчими.

Еще до начала службы, когда музыканты, собравшись кружком в глубине галереи, напоследок репетировали псалмы, Дик, бросив взгляд через плечо деда, увидел, как видение минувшей ночи преспокойно вошло в церковь, словно никогда и не было видением. С ее появлением точно свежая струя ворвалась в старую церковь, пронзив тело и душу Дика неведомыми ему ранее ощущениями. Церковный староста Шайнер направил учительницу в небольшой придел к северу от алтаря, где разместилась стайка учениц воскресной школы; Дику было ее отлично видно с галереи, стоило только нагнуться и глядеть под крайнюю арку.

Минуту назад церковь казалась ему почти пустой — сейчас она была переполнена. Вот мисс Фэнси встала с колен, огляделась, выбирая себе постоянное место, и в конце концов села в самый дальний угол. Дик вдыхал согретый ее присутствием воздух, кровь стучала у него в висках, и ему чудилось, что между ним и ею протянулись нити, заметные всем присутствующим.

Весь ход богослужения в то незабвенное рождественское утро, каждый пустяк, случившийся в церкви, пока минуты неторопливо сменяли друг друга, навсегда запомнились Дику Дьюи. Псалмы, которые они исполняли в тот день, запечатлелись в его памяти, заняв особое место среди прочих псалмов; на многие годы запомнилась ему и проповедь, и слой пыли, лежавшей на капителях контрфорсов, и ветка омелы, висевшая немного криво в арке алтаря, — короче говоря, все те впечатления, которые проскальзывают в сознание, когда ум бездействует и воспринимает одни зрительные образы.

Случайно или по воле судеб еще у одного молодого человека, находившегося в то утро в меллстокской церкви, к концу службы возникло безотчетное ощущение некоей притягательной силы, исходившей от той же очаровательной особы. Правда, его чувства не достигли столь резко выраженной формы; кроме того, в отличие от Дика, это лицо был» весьма удивлено своим состоянием и изо всех сил старалось вернуть себе спокойствие духа. Речь идет о молодом священнике мистере Мейболде.

Случалось, что на рождество оркестр играл гораздо хуже обычного. Мальчики-певчие клевали носами после ночных трудов, на взрослых тоже сказывалась усталость; вдобавок на этот раз дело усугубляла разлитая в воздухе сырость. От длительного пребывания на ночном воздухе струны сели на целых полтона и в самых неподходящих местах вдруг издавали громкий гнусавый звон; музыкантам приходилось то и дело удаляться в глубину галерея и кашлять до сипоты, чтобы заглушить звуки настройки. Священник хмурился. Вдобавок во время первого же псалма певчие вдруг обнаружили, что им вторят какие-то пронзительно-звонкие голоса, доносившиеся, как вскоре было установлено, из придела школьниц. С каждым псалмом эти голоса становились все громче и смелее. Когда исполнялся третий псалом, самочинный женский хор только что не заглушал певчих; мало того, исходившие из придела звуки настолько обособились, что обрели свой собственный темп, тональность и чуть ли не мелодию, взмывая кверху, когда голоса на галерее устремлялись вниз, и наоборот.

Такого еще никогда не случалось. Как и все остальные прихожане, школьницы всегда смиренно и почтительно подтягивали галерее, а без ее руководства пели кто в лес, кто по дрова; им и в голову не приходило идти наперекор опытным артистам, у них не было ни воли, ни единства, ни силы, ни желаний, кроме тех, что им сообщал вознесенный над ними хор.

В звуках оркестра и голосах певчих зазвенело негодование. Так продолжалось до самого конца музыкальной части службы. Не успели музыканты опустить скрипки, мистер Пенни — спрятать очки в чехол, а священник объявить тему проповеди, как на галерее началось возмущенное перешептывание.

— Нет, вы слыхали, братцы? — простонал мистер Пении.

— Нахальные девчонки! — сказал Боумен.

— Иначе и не назовешь. Подумать только, как они пели — ничуть не тише, чем весь наш хор вместе со скрипками, если не громче.

— Вместе со скрипками! — горько повторил Боумен.

— Когда женщины объединятся — им нет равных по дерзости. — произнес мистер Спинкс.

— Хотел бы я знать, — начал возчик (таким тоном, точно заранее знал ответ на свой вопрос и спрашивал лишь для проформы), — с какой стати девчонкам вздумалось драть глотку, когда они не сидят на галерее и никогда в жизни здесь не бывали. Вот в чем вопрос, ребятки.

— Все знают, что петь положено галерее, — сказал мистер Пенни. — Нет, вы скажите, братцы, — зачем тогда наши предки тратили деньги на постройку галерей, если всякие девчонки где-то там внизу будут ни с того ни с сего голосить что есть мочи?

— Видно, пришла пора нам, бесполезным, убираться из церкви восвояси вместе со своими скрипками, — произнес мистер Спинкс со смешком, который посторонний человек мог бы принять за чистую монету. Только посвященные понимали всю горечь иронии, таившейся в незаметном слове «бесполезные», и всю жуткую нарочитость смеха, казавшегося таким естественным.

— А чего тут такого — пускай себе тоже поют. Громче будет, хи-хи! — отозвался Лиф.

— Томас Лиф, Томас Лиф! Откуда ты такой взялся? — сурово одернул его старый Уильям.

Моментально стушевавшийся Лиф сделал вид, будто он вообще ниоткуда не брался.

— Если на то пошло, ребятки, — продолжал Рейбин, — не велик был бы вред, если б они нам только иногда подтягивали, так, чтоб никто их не слышал.

— Само собой, — подтвердил мистер Пенни. — Да ведь как оно было? Не хочу возводить на людей напраслину, а тут и перед самим господом богом скажу, что в последнем псалме каждую их ноту было слышно — каждую ноту, будто им до нас и дела нет.

— Известно! Еще бы не известно! — проговорил тут как бы про себя мистер Спинкс, качая головой, словно в ответ на какую-то мысль, возникшую в его уме, и скривив губы в скорбной усмешке.

Никто не спросил: «О чем это ты?» — так как все по опыту знали, что со временем это само собой выяснится.

— Мне почему-то еще вчера ночью подумалось, что мы хлебнем горя с этим молодым человеком, — сказал возчик, видя, что мистер Спинкс пока не собирается продолжать, и взглянул на кафедру, где стоял ничего не подозревавший мистер Мейболд.

— А мне думается, — сурово проговорил старый Уильям, — что слишком вы много шепчетесь в неподходящее время и в неподходящем месте.

Сказав это, он поджал губы и устремил взор на священника, всем своим видом показывая, что только невежа скажет после этого хоть слово. Галерея затихла, и уничтожающая речь мистера Спинкса так и осталась непроизнесенной.

В течение всего разговора Дик помалкивал; возчик же высказывался довольно сдержанно, памятуя о том, что за завтраком миссис Дьюи выразила намерение пригласить к себе молодую руководительницу новоявленного хора на рождественскую вечеринку, — и это известие сообщило мыслям Дика самое радужное направление. К тому же возчик, отличавшийся несколько циническим складом ума, не принимал честь хора так близко к сердцу, как остальные музыканты, хотя, связанный с ними узами дружбы и общими интересами, всегда оказывал им самую горячую поддержку.

VII

Вечеринка у возчика

Во второй половине дня в доме возчика наблюдалось необычайное оживление. Каменные плиты пола были тщательно выметены и посыпаны тонким слоем мельчайшего желтого песка, добытого с самой глубины близлежащего песчаного карьера. Затем на свет извлекли массивные ножи и вилки, скрывавшиеся под покровом темноты и толстого слоя смазки со времени последнего подобного торжества; огромные буквы на их ручках столь убедительно возглашали «нержавеющая сталь», что отпадала необходимость в каких-либо дополнительных ручательствах, например, в марке завода, которая поэтому отсутствовала. В бочку с сидром ввернули кран, который Рейбин обычно носил в кармане. Напоследок миссис Дьюи поставила возчика посреди комнаты и принялась вертеть его туда и сюда, выискивая упущения в его туалете.

— Погоди-ка, я пойду принесу ножницы, — сказала она.

Возчик застыл, как часовой на посту.

Миссис Дьюи всего лишь подравняла два-три волоска, нарушавшие линию усов, обстригла слегка потрепавшийся сгиб на воротнике рубашки и в заключение выдернула у мужа седой волос; все эти операции возчик перенес в безропотном молчании, за исключением последней, которая вызвала слабый протест:

— Осторожней, Энн!