Журналист: Я хочу знать, сколько они зарабатывают.

Второй вопрос. Информация о строительстве новых АЭС заслуживает внимания? Есть ли перспектива?

Милов: Первое. С бензином. Я должен сказать, что здесь есть серьезная проблема. Это проблема не только рынка нефтепродуктов, но и всех наших промышленных рынков, включая металлопродукцию, цемент. У нас сложилась очень монополистическая структура рынков. Здесь сыграли роль как советское планирование развития производительных сил, когда конкуренция вообще не рассматривалась как фактор. Например, топливо снабжающие предприятия и размещение перерабатывающих заводов совершенно не планировалось. Наоборот, целевым образом один снабжает один регион. Вот так все это было приватизировано. Вот по такой схеме сложились исторические рынки. Вторая проблема состояла в том, что, к сожалению, за 16 лет независимости у нас конкурентная политика не стала серьезным направлением в политике государства. Да простят меня классические либералы, которые против этого дела, но политика жесткого насаждения конкуренции, которая работает.

Мы в этом могли убедиться на примере сотовой связи за последнее десятилетие. Наличие реальной конкуренции между операторами привело к резкому снижению цен и повышению качества услуг. Это факт. Мы могли видеть, как это работает.

Это работает не во всех сферах. Поэтому там, где это не работает, где эти сферы нуждаются в специальной политике по демонополизации, по насаждению конкуренции, в том числе на рынке нефтепродуктов, мы видим сильные антиконкурентные эффекты. Что я имею в виду?

Я не считаю правильной постановку вопроса о том, что бензин должен продаваться по себестоимости. Он должен продаваться по рыночной цене. Если спрос растет, значит, и цена может расти. Это не принципиальный вопрос. Принципиальный вопрос в том, что у нас неприемлемо высокая розничная маржа в цене бензина. Грубо говоря, на выходе из нефтезавода он стоит 11-12 рублей, а на заправке стоит 22 рубля. Такого соотношения розничной маржи к оптовой, грубо говоря, один к одному, нигде нет. У нас неприлично надута розничная маржа именно из-за того, что система реализации нефтепродуктов на нефтебазах и бензоколонках очень сильно основана на разделе рынка на картельных сговорах, на согласованных действиях поставщиков. Если бы в бензине была конкуренция, то он стоил бы дешевле. Хотя, я против того, чтобы сравнивать себестоимость. Но ненормально большая розничная маржа – 10 рублей. Это точно маржа розничных перепродавцов. Чтобы они ни говорили про то, что мировые цены на нефть растут. Это совершенно ни при чем.

Как это можно сделать? Можно сделать несколькими способами. Прежде всего, нужно бороться с альянсами региональными между властями и конкретными операторами рынка нефтепродуктов, которые в этом регионе работают. Как правило, это довольно жесткие альянсы мафиозно-чиновничьи, которые этот рынок держат под контролем. Нужно добиваться прихода крупных сбытовых международных брендов в Россию. В Москве начинают появляться «Шер», ВР. Это хорошо. Нужно делать так, чтобы процесс выделения земельных участков под строительство был более открытым. Нужно добиваться того, чтобы у нас появлялись современные нефтеперерабатывающие мощности, которые производят больше качественного бензина, чтобы нефтяные компании получали возможность такие мощности строить. Нужно, чтобы компании, которые строят новые современные нефтеперерабатывающие мощности, получили возможность еще и установить контроль над добычей, получили доступ к добывающим активам.

Вот кто может конкурировать с нашими друзьями? Конечно, только международные компании. Нам надо затаскивать их сюда силой. Не просто пускать их.

Ведущая: Нынче не модно.

Милов: В том-то все и дело. А тогда получаем 22 рубля на бензоколонке. Вот плата за то, что мы закрыты.

Нам надо затаскивать их силой в нашу добычу и просить их, чтобы они пришли и работали, развивали наш сектор переработки и сбыта.

Если взглянуть на пример Соединенных Штатов, там тоже есть свои региональные эффекты. Но там достаточно серьезная конкуренция на рынке нефтепродуктов. Мы можем увидеть, какой низкой была маржа реализации в течение этого времени. Колебания были связаны только с мировыми ценами на нефть. Там бензин стоит дешевле, чем у нас из-за того, что там есть конкуренция.

Хотим так? Давайте проводить жесткую конкурентную политику.

АЭС. Я много раз высказывался на эту тему. Я не люблю это дело. Нет такой причины, по которой строительство АЭС можно было бы считать позитивным. Судя по тому, в чьих руках это находится, не обязательно у них что-нибудь получится.

Первое. Мы страна с огромными запасами органических ресурсов. Газа прежде всего. Зачем нам строить энергетику, которая будет зависеть от импорта топлива? Наши собственные запасы урана с приемлемым содержанием урана в руде не позволяют нам добывать больше 3,5 тыс. тонн в год.

Ведущая: А кто добывает?

Милов: Казахстан. Мы потребляем 5 тыс. тонн. Мы нетто-импортеры. Нас спасают только две вещи. Первое – это складские запасы, которые остались от разоружения. Второе – нас спасают казахи, которые уже создали совместное предприятие с Вестингаузом, переходят на выпуск западного типа тепловыделяющих сборок, чтобы поставлять их на западные реакторы, а также водят активные шашни с китайцами. Основной источник восполнения нашего дефицита мы можем потерять. Мы бегаем по всему миру с протянутой рукой, чтобы добиться урана. Даже в Австралии Кириенко подписал соглашение, что 4 тыс. тонны урана в год будет поставляться в Россию.

Вопрос. С такими ресурсами зачем нам строить энергетику, которая зависит от импорта? Все стараются отказываться, снижать зависимость от импорта, используя то, что есть.

Второе. Есть страшный миф о том, что атомная энергетика очень дешевая. Это взялось из пропаганды товарищей из атомной энергетики. Но они говорят только о стоимости текущей выработки, где крайне низкие затраты на топливо. Условно говоря, учитывают только переменные затраты. Но так же нельзя! Давайте сравнивать капитальные затраты. Сколько стоит построить парогазовый энергоблок? Максимум – 800 долл. за КВт. Сколько стоит построить атомный? Минимум – 2200 долл. А по реальным российским расценкам – 3-5 тыс. долл. за КВт.

При этом, никогда ни в какие сметы это не укладывается. Это не только в России. Развитие атомной энергетики – это побочная помойка от военного производства. «Мирный атом» - просто отход военного производства. То есть, надо было придумать, как на гражданке это использовать. На мой взгляд, это было страшной ошибкой. Сейчас мы все больше начинаем упираться в проблему отходов. А это никогда не включалось ни в какие сметы, ни в какую стоимость атомного электричества. Вы включите его, и электроэнергия, вырабатываемая на атомных станциях, у вас платиновая получится.

Про экологию и безопасность я вообще молчу. Какая самая большая претензия у меня к товарищу Кириенко? Мы все время существования атомной энергетики слышим историю про то, что нынешнее поколение тепловых реакторов – это временный этап. Мы скоро изобретем реактор на быстрых нейтронах, где можно будет сжигать все без остатка, не будет отходов, все будет очень дешево стоить. Где это все? Есть БН. Да, у нас на Белоярке есть БН. Это все очень дорого стоит. Кроме того, там есть конструкторские проблемы, о которых я не очень хорошо знаю, потому что атомщики не любят со мной об этом говорить. Я их спрашиваю: «Где реактор на быстрых нейтронах?».

У нас при Адамове была разработана в 1999 году стратегия. В русской бюрократической традиции она начиналась с того, как все плохо. Эта стратегия просила денег, грубо говоря. Ее убрали со всех сайтов. Вы ее сейчас не найдете. Она рассказывала, как плохо все обстоит с тепловыми реакторами, что они неэффективные, опасные, жрут много топлива, дают много отходов, поэтому надо развивать энергетику на быстрых нейтронах. Но есть некоторые проблемы, и для того, чтобы их решить, надо нам дать, атомщикам, денег. Это абсолютно честно. Так оно все и есть.

В итоге, ничего из этого не будет. Оказывается, что теперь нам надо всю страну застроить старыми тепловыми реакторами, которые могут работать только на богатом уране, которого у нас мало, поэтому его надо ввозить из Казахстана или из Австралии. А этот уран дает большое количество отходов. Что будем делать с отходами? Это вопрос к нашей атомной индустрии. Где ответ? Не слышу ответа.

У нас уже 6 блоков выработали ресурс проектный. Работают на продлении. Там резко выросло число инцидентов. Ничего катастрофического пока не было, но ясно, что они старенькие, надо валить это все.

Когда литовцы выводили свою станцию, им это обошлось более чем в 2 млн. евро, снятие с эксплуатации. Вот вам стоимость атомной энергии.

Конечно, наше безумное руководство, может, и будет это развивать, но я против.

Что касается ветряков. Мое убеждение в том, что мировой энергетический баланс будет эволюционировать в сторону более распределенной структуры. Будет все представлено. Вот вы заходите в магазин и хотите купить ноутбук. Там нет универсальной модели, нет никакой универсальной батарейки. У каждого – своя. Думаю, что баланс, в котором доминируют несколько энергоисточников – газ, нефть, уголь – уже остается в прошлом. Будут более распределенные структуры, где каждый вид энергии будет играть свою функциональную роль. Например, биотопливо в сельском хозяйстве. Скажем, водородные двигатели в городском пассажирском транспорте. Ветряная и солнечная энергетика – в индивидуальных жилых хозяйствах, в том числе в сельской местности.

Каждый вид альтернативной энергии имеет свои системные недостатки, которые не позволяют им стать универсальными. Солнце маломощное. С ветряками такая проблема, что их нельзя подключать, а можно использовать только в индивидуальном режиме, желательно с аккумуляторами, потому что не предсказуем график выработки. Для диспетчеров это страшная головная боль.

Диспетчеры не знают, когда этот генератор будет. Как их работа построена? Они должны балансировать в каждый момент времени производства и потребления электроэнергии. Их работа построена так, что они точно знают, где что можно произвести, управляют этим. Не управляют – нет спроса. Они смотрят на спрос, реагируют на него и управляют производством. А ветряки создают дополнительную переменную в уравнении. Когда они будут давать электричество в сеть, никто не знает. Они сейчас начали давать, а в следующий момент отключится.

Индивидуально ветряки можно использовать. Хотя, по капитальным затратам это не дешево. Хороший ветряк индивидуальным хозяйствам сегодня обойдется слишком дорого. В Европе они это делают на субсидии. Я даже знаю домовладельцев в Европе, которые  получают субсидию, ставят ветряк, но не подключают его. Он даже не работает. А работает у них дизель или газ. Но ветряк стоит красивый, крутится, а субсидия на счет капает.

Мне, например, кажется, что более эффективны солнечные батареи на крыше. Тем более, что этот сегмент сейчас развивается технологически. Но все это будет так или иначе получать свои ниши.

Ведущая: В Китае, в Пекине и Шанхае, у каждого нового дома на крыше есть водосборник и солнечная батарея. При том, что вся зима в Китае солнечная.

Милов: Дело в том, чтобы улавливать солнечную энергию, не обязательно, чтобы светило солнце. Облака не страшны. Солнечный свет все равно проходит, энергия улавливается. Это очень эффективно, потому что солнечные батареи – этого достаточно для домов.

Вопрос: Ставрополь.

Первый вопрос. В конце 2006 года малозамечено прошел факт. «Газпром» пролоббировал через Минпромэнерго генеральную схему развития до 2011 года. Потребители сравняться с европейцами. Как вы прокомментируете?

Второй вопрос. Это всплеск взрывов газового оборудования в России.

Третий вопрос. Что у нас с электрогенерацией? Она падает, увеличивается? Как вы оцениваете реформу электроэнергетики?

Милов: Цены на газ. Первое. Если бы у нас был конкурент на рынке газа, если бы не было «Газпрома», а на его месте были бы конкурирующие газодобывающие компании, цена газа в России в обозримой перспективе не превысила бы 70-80 долл. за тысячу кубометров. По программе, которую утвердили в прошлом году на 2011 год, это в ноябре 2006 года одобрено на правительстве. А в прошлом году утвердили специальным постановлением правительства № 333 от 28 мая 2007 года. Она должна достигнуть 125 долл. к 2001 году. Вот вам и разница монополии с конкуренцией.

Я это привожу как один из главных аргументов, что с «Газпромом» надо заканчивать. Надо делать то, что сделали англичане с «Бритишгэз». Надо разделить его на конкурирующие компании. Результат такой: «Газпром» платит мизер налогов.

У них хватает наглости показывать ролики по НТВ: «Миллиард рублей в бюджет страны каждый день». А компания ЛУКОЙЛ в 5 раз меньше «Газпрома» по объемам добычи. Она дает 1 млрд. 800 млн. рублей в бюджет страны каждый день. «Газпром» - 4 доллара на баррель нефтяного эквивалента добычи налогов, а ЛУКОЙЛ и ТНК-ВР – 30-34 доллара. Вот такой порядок цифр. И «Газпром» получает налоговые субсидии, не развивает добычу газа, повышает нам цены для внутренних потребителей в 2 раза выше, чем они могли быть при конкурентном рынке. Зачем нам это все? У меня большой вопрос к господину Путину.

Взрывы газа. Я категорический противник газификации многоквартирных домов. Это небезопасно. Во всех газифицированных многоквартирных домах должна быть перестроена система энергообеспечения под электроплиты. Это небезопасно, потому что не существует системы, которая позволяет эффективно контролировать внутридомовое хозяйство. Вы не заставите заниматься этим газовые компании и поставщиков, потому что их не интересует ваше внутридомовое хозяйство. В многоквартирных домах шансов на то, что жильцы коллективно  договорятся следить за газовым хозяйством и будут это делать на должном профессиональном уровне, не очень много. Но если в электропроводке это не влечет за собой катастрофических последствий, то с газом влечет.

Я считаю, что не индивидуальные жилые дома, потому что в них нет такого риска, таких серьезных разрушений. Там сам собственник – владелец дома, он отвечает за безопасность, это в его интересах следить за этим хозяйством. Но что касается многоквартирных домов, то надо покончить с этим делом. У нас не должно оставаться газовых плит. У меня дома, слава Богу, электрическая плита. Но я знаю людей, которые живут с газовыми. Почему я должен быть заложником того, что дедушка или бабушка в соседней квартире забудет выключить газ?

Электростанции. Я много писал об этом. Что касается реформы, то это долгий разговор.  Результаты очень смешанные. Скорее, она поворачивается в неправильную сторону. Мы думали, что там будет конкурентный рынок. Мы не ожидали, что все это дело скупит «Газпром». А тут еще Якунин позавчера заявил, что он хочет генерирующую компанию выкупать. Короче, это кошмар.

Ведущая: Но Чубайс в этом не виноват.  Чубайс действительно создавал конкурентный рынок.

Милов: Я думаю, что виноват. Я говорил с ним два года назад на эту тему. Я прямо так и сказал: «Анатолий Борисович, вы же понимаете, что система, которую вы делаете, она находится под серьезным риском попасть в чужие лапы. Вы даже знаете в чьи. А они в конкуренции не заинтересованы. Они заинтересованы в монополизации и выкачивании из потребителя денег, как это они делают с газом».

Чубайс виноват в том, что не защитил систему, которую создает, от таких рисков.

Ведущая: Поди защити!

Вопрос: Екатеринбург.

Когда мы говорим об альтернативных источниках энергии, то подразумеваем, что основными являются нефть и газ. Те же автомобили ездят на бензине. Но вчера нам рассказывали о том, что в ряде стран мира происходит переход и разработка масштабных альтернативных источников энергии, которые призваны заменить бензин. Как вы относитесь к тому, что существует нефтяное лобби, которое не дает развиваться новым технологиям? Кто заинтересован и может являться источником инноваций?

Милов: Я должен сказать, что как раз нефтяные международные компании больше всего вкладывают денег в разработку альтернативных технологий. И они добились самых лучших результатов. Они же умные люди. В нефтегазовых компаниях работают умнейшие люди, которые прекрасно понимают, что если процесс нельзя остановить, то его лучше возглавить. Они понимают, что только их личное участие в разработке альтернативных технологий поможет им завоевать лидирующие позиции на тех рынках. Они понимают, что в перспективе переход на альтернативные источники неизбежен. Вопрос – сколько времени это займет.

Есть субъективная штука, связанная с тем, что использование традиционных продуктов переработки нефти на порядок дешевле, чем все эти альтернативные игрушки. Дорого переходить на водород. Дорого переходить на биотопливо. К тому же, просто земли не хватит, чтобы это выращивать. Что делают в Бразилии, которая чемпион мира по использованию этанола? Они производят не очень много биотоплива, а подмешивают его в стандартный бензин. Типа 2-10%. То есть, говорить о массовой замене при такой разнице в цене не стоит.

Очень важно понимать, что альтернативным источникам энергии предстоит пройти серьезный путь коммерциализации, чтобы они стали экономически выгодны. Это все очень дорого. Гораздо дороже традиционных. Поэтому используют традиционное, что оно намного дешевле, а не потому, что лобби есть.

Поверьте, лобби прекрасно держит нос по ветру. Лобби готово возглавить процесс перехода на альтернативное топливо, но пока это дорого. Думаю, у нас есть 20-30 лет, за которые мы можем себе позволить прорыв, чтобы стоимость этого дела резко снизить. Это возможно. Вспомните компьютеры, мобильную связь. Возможно такого прорыва добиться, и время у нас есть. Правда, если мы эти 20-30 лет упустим, то проблема с нехваткой нефти будет действительно. Но пока такой проблемы не предвидится.

Вопрос: Тамбов.

Что представляет собой ваш Институт энергетической политики? Реально ваше влияние на энергетическую политику? Привлекают ли вас в качестве экспертов при подготовке законопроектов?

Милов: Институт – очень маленькая организация, которая построена вокруг меня и моей команды людей, которые со мной работали в федеральных органах власти. Это частная консалтинговая структура. Мы консультируем крупный бизнес по поводу политических рисков.

То, что я веду общественную деятельность, делюсь своими знаниями о том, как правильно нужно строить энергетическую политику, это просто хобби. Это типа благотворительности.

Чем мы живем? Это оказание консалтинговых услуг крупному энергетическому бизнесу, но частному, а не государственному.

Участвуем ли мы в подготовке законопроектов? Мы участвовали до 2004 года включительно, когда я стал открыто выступать против. Я открыто стал выступать против нашего руководства. Во-вторых, у них пропал интерес, то есть они перестали разрабатывать серьезные стратегии, программы, законы. Все, что сейчас делается, это профанация. В начале путинского правления, когда была программа Грефа, был прорыв в сторону выработки стратегии развития, какой-то экономической политики. Все, что сейчас делается, это профанация, просто обертка для лоббистских действий и корпораций. Участвовать в этом нет никакого желания. Да они, в общем-то, и не зовут по первой причине.

Влияние, безусловно, мы оказываем очень серьезное. Во-первых, некоторые вещи, которые я говорю, они просто делают. Мысль у них бежит за нашей. Например, участие того же «Газпрома» в деятельности по контролю над газохранилищами в Европе. Когда был украинский кризис, я говорил: «У вас есть проблемная транзитная страна. Там есть риски не долгосрочного бойкота, блокады, а краткосрочных перебоев. Что надо делать? Надо запасти немножко газа в Европе, в хранилищах, а если возникнут трудности, дать его потребителям». Они сказали: «Знаете, мы нашли выход, чтобы вас эти проблемы не затронули». Это была моя идея.

Есть масса других идей. Например, сжиженный газ. Многие наши идеи становятся мейнстримом. Но есть и другой тренд. Вынужден констатировать, что делают специально наоборот. Я уверен в этом. Они очень внимательно читают все, что я говорю, но некоторые вещи делают специально наоборот. Случай с Польшей, например. Я не понимаю. Что за этим стоит. Я считаю, что это идиотский результат политики, что мы во всех смыслах потеряли Польшу. Этого не надо было делать. Это наша ближайшая опора и союзник должен быть в новой Европе. К сожалению, в энергетической сфере на ровном месте переругались с ними. Сегодня у нас просто нет отношений – ни политических, ни экономических, ни гуманитарных.

Я слышал историю. Было специальное указание, которое не афишировалось, но оно обязательно для исполнения властным структурам: сворачивать коммерческий оборот с Польшей любыми средствами. Это похоже на эмбарго Грузии и Молдавии. Я считаю, что это идиотизм.

Вопрос: Мурманск.

По Штокмановскому месторождению. Видите ли вы перспективы в его развитии? Какие сроки его освоения?

Второе. Испытают ли жители Мурманской области от этого пользу?

Третье. По мурманскому порту. Какие вы видите перспективы его эффективного использования?

Милов: Я начну с последнего, потому что это очень болезненная вещь. Я всегда был сторонником того, чтобы мурманский порт превращать в главные наши экспортные ворота. В Мурманске море не замерзает. Некоторые порты на Балтике замерзают, в частности, Приморск. Дело в том, что до Мурманска доходит Гольфстрим. Это незамерзающее и глубоководное побережье, которое позволяет крупнотоннажные танкеры принимать.

Если посмотреть, то какая разница – до Питера или до Мурманска везти? По расстоянию – никакой. Если построить инфраструктуру. Балтику развивали не только русские, но и финские, и эстонские порты. Балтика стала основным нашим экспортным направлением. Вот Мордашов везет из Череповца металлопродукцию на экспорт. Какая ему разница – делать это через Питер или через Мурманск?

В чем проблема Балтики? Это очень проблемное море. Во-первых, очень мелкое. Во-вторых, там бешеный трафик. Средняя глубина Финского залива – 10 метров. На Губе глубина около 3 метров. Если там только один танкер грохнется, а риск огромный, потому что наши до сих пор используют однокорпусные танкеры, а при таком трафике ночью капитан, выпив, заснул. И вы знаете, как это бывает.

При море с таким низким содержанием кислорода, с такой тяжело регенерируемой фауной. Ходорковский говорил: «Одна авария на Балтике – и все, можно считать трафик закрытым». И жизнь в Балтике тоже.

А насчет Мурманска я считаю, что это стратегическая ошибка.

Что касается Штокмановского месторождения. Это будет колоссальный проект. Он очень много принесет и Мурманску. Но надо понимать, что это не такое простое дело, как об этом рассказывают. Это самое сложное месторождение в мире. Тут незамерзаемость играет злую шутку, потому что это район с дрейфующими льдами, айсбергами. Там очень сложно поставить платформу. Здесь и начинается конфликт между практической реальностью и подходами и традициями, которые в нашей бюрократической системе, в госкомпаниях существуют.

Люди хотят делать платформы. Совершенно ясно, что это очень рискованное решение из-за айсбергов. У «Севморнефтегаза» на сайте написано, что мы хотим сделать такую платформу, которую в случае приближения айсберга можно будет быстро отбуксировать. Вот так и будем туда-сюда гоняться, убегая от айсбергов.

Но при этом они начали параллельный процесс принятия единоличных решений, без участия партнеров, о технических параметрах разработки месторождения. Они в прошлом году разместили заказ на производство двух платформ для разработки Штокмана, не дожидаясь привлечения партнеров, на сумму 2 млрд. долл. На Выборгском судостроительном заводе, на Балтике, который не имеет крупных заказов уже более 10 лет, но зато он принадлежит банку «Россия», владельцами которого являются друзья нашего уважаемого президента.

Вы хотите узнать, как это будет со Штокманом?

Журналист: Когда это будет? И стоит ли с этим связываться?

Милов: Связываться, безусловно, стоит. Но надо понимать, что это уникальный проект, который должен быть полностью международным. Здесь нужна лучшая международная экспертиза и очень эффективная международная кооперация, если мы хотим в разумные сроки это месторождение вывести на добычу и коммерческие поставки.

Если вы хотите знать, как это будет, посмотрите на Приозерном. Там платформу делают 12 лет. Там разругались в пух и прах с иностранным партнером «BHP» австралийской, которая говорила, что в такой обстановке надо делать несколько гибких мобильных платформ. А «Газпром» говорил: «Нет, мы хотим много железа, как на Сахалине». Они делают платформу 12 лет. Поставив ее, они тут же ее утопили. Больше полугода доставали. Потом оказалось, что оборудование на нее не подходит. «ВНР» вышла из проекта, поэтому доделывать пришлось самим. Платформу они делали на «Звездочке» северодвинской. В итоге, оказалось, что для «звездочки» гражданские заказы – не такая простая задача. Теперь подоспела новая эра, когда пришли новые товарищи и сказали, что их больше интересует покупка активов, чем инвестиции. В итоге начало добычи на Приозерном перенесено на 2009 год, хотя должно было начаться сейчас. В пресс-релизе «Газпрома» было объяснено, что в связи с увеличением программы финансовых инвестиций «Сахалин-2», «Мосэнерго», «Белтрансгаз». Был перенесен срок реализации ряда производственных проектов. Вот так это происходит.

В конце мая у них на сайте был такой пресс-релиз. Я думаю, что Штокмановское будет заложником подобного дела. Неспособность договориться с иностранными партнерами. Пиратские технологические решения, которые движимы конкретными интересами, но не стратегическими целями. Проблемы на наших предприятиях, которые не готовы сегодня к такого рода заказам. Думаю, что производство таких платформ в России проблемно.

Вопрос: мы хотим месторождение сделать или чтобы оборудование и платформы делали в России? Придется выбирать. Думаю, что эта история может растянуться надолго.

Вопрос: Ростов-на-Дону.

У «Газпрома» есть контракты внешние и внутренние. Газа на всех не хватит в ближайшие годы. Кого «кидать» будут?

Милов: Пункт 19 правил поставки газа в Российской Федерации. Приоритет имеют международные обязательства. Там это хитро сказано, но понять можно.

Вопрос: Санкт-Петербург.

Я бы хотела уточнить информацию. В прошлом году в Ненецком Автономном округе 40% месторождений нефти и газа считались резервным фондом. Сколько сейчас в стране в процентом соотношении резервного фонда?

Милов: В среднем, 15-20%. Не больше по нефти и газу. Почему? Потому что основной фонд был распределен при акционировании предприятий. Было постановление Верховного Совета от 1993 года, в одном из пунктов было написано, что лицензии на эксплуатацию месторождений автоматически выдаются тем предприятиям, которые в момент акционирования фактически на них работают. Поэтому больше 80% фонда нефтегазового России – это фонд распределенный.

Вопрос: Нижний Новгород.