– А, так у него была борода?

– Да, и возвращается в Плаш-Мидоу под видом Роберта. Он был старше брата всего года на два – ерунда – и внешне очень сильно походил на него.

– Настолько, что даже Лайонел и Ванесса ничего не заметили?

– Ну, видишь ли, после смерти его первой жены он довольно долго – пару лет, не меньше – почти не виделся с детьми. Они жили у каких-то родственников. Джанет, безусловно, тут же его раскусила и шантажом заставила Освальда на ней жениться. Через десять лет Роберт возвращается из-за границы. Освальду угрожает разоблачение, и он убивает брата. Ну что, устраивает тебя такое решение? Неплохо, ты не находишь?

– Было бы неплохо, да вот в твоей версии дыра на дыре и все расползается на кусочки, только пальцем ткни. На чем ты основываешь свою фантастическую историю?

На том, что так называемый Роберт Ситон за последние десять лет не написал ни строчки! – Пол торжествующе наклонился к Найджелу.

Но…

– Какие у тебя доказательства, что он сочиняет эпопею о первой мировой войне? Никаких, кроме его собственных слов и восторгов Джанет. Это все. Очень сомнительно, очень ненадежно, старичок. И ты им поверил? Да в этих тетрадочках, которые ты притащил от них вчера, ни слова нет нового, или я не прав? Ты попроси у него какую-нибудь рукопись, которую он написал после 1938 года. Спорю на кружку пива, ничего ты не получишь.

– Ну а как сюда вписываются Торренсы?

– Торренсы? Подожди-ка, я как-то о них не подумал. О, знаю! После очередной пьянки Торренс просыпается где-нибудь в дюнах и видит, как Освальд складывает в лодку одежду, на нее бросает записку о самоубийстве, а потом крадучись уходит от Бристольского канала. Торренс начинает разбираться, видит, что дело нечисто, и доводит Освальда до безумия своим вымогательством. В конце концов «Роберт», еще недавно бывший Освальдом, вынужден предоставить Торренсу уютное гнездышко до конца жизни.

Найджел хмуро поглядел на друга.

– Думаю, что тебе лучше все-таки заниматься сельским хозяйством, сказал он, помолчав.

Пол улыбнулся во весь рот.

– Тебе совсем не понравилась моя теория? Ну, в общем, я не очень-то удивлен. Она пришла мне в голову только минуту назад.

– Но все же, – заметил Найджел, – ты случайно наткнулся на два очень важных момента. Интересно… Ты никого не знаешь здесь поблизости, кто бы был хорошо знаком с Ситонами в старые времена?

Пол задумался.

– Есть тут один. Старый Кили, редактор «Редкот-газетт». Он местный, наверняка сможет помочь. Я могу тебя с ним познакомить. Вот что, я прямо завтра отвезу тебя к нему. Я обещал ему яиц, и мне нужно встретиться там с одним человеком насчет теленка, так что о бензине не думай, это моя забота. А на обратном пути я могу забросить тебя в Плаш-Мидоу.

На следующее утро, в половине двенадцатого, Найджел сидел в кабинете редактора Кили. Пол договорился об этой встрече по телефону, а потом отвез его в редакцию «Редкот-газетт» – грязное, давно не крашенное здание рядом с железнодорожной станцией.

Мистер Кили, седовласый, какой-то по-домашнему уютный человек в рубашке с короткими рукавами, принял у Найджела ящик с яйцами, посмотрел по сторонам и, не найдя лучшего места, поставил ящик на заваленный бумагами стол.

– Передайте мистеру Уиллингхэму большое спасибо. Жена будет очень рада. Прямо смешно, как мы вернулись к натуральному хозяйству: меняем товар на товар.

– И что Пол получит взамен? – нахально спросил Найджел.

– Как что? Рассказ! – с удовольствием ответил мистер Кили. Присаживайтесь, прошу вас. Вот сюда. Позвольте, я уберу бумаги…

Редактор «Редкот-газетт», казалось, никуда не торопился. Он не спеша набил трубку, позвонил, чтобы принесли чаю, и только когда чай был подан, сел в свое редакторское кресло и с несколько смущенным видом журналиста, который сам вдруг оказывается в положении интервьюируемого, спросил Найджела, чем может быть ему полезен.

Найджел заранее решил сразу выложить все карты на стол. Он рассказал о том, что связан с суперинтендантом Блаунтом, и о том, что знаком с Робертом Ситоном. Затем добавил, что ему бы хотелось заполнить некоторые пробелы в прошлой жизни Ситона, о которой он в данный момент знал только в общих чертах. Потом намекнул, что на бартерной основе, в обмен на воспоминания мистера Кили, постарается сделать так, чтобы «Редкот-газетт» получила эксклюзивный материал о происшествии в Ферри-Лейси, как только полиция разрешит передать его прессе.

– Какое отношение имеет убийство в Ферри-Лейси к Бобу Ситону?

– Вот об этом-то и должен быть материал.

– Не думаю, чтобы «Редкотт-газетт» была очень заинтересована в эксклюзивных материалах, мистер Стрейнджуэйз. Мы же не на Флит-стрит. И в наших краях мистера Ситона хорошо знают и очень уважают.

– Едва ли вы уважаете его больше, чем я, мистер Кили. Полицейское расследование для любого, кто попадает в его орбиту, – очень тяжелое испытание, и мне хотелось бы, насколько это возможно, облегчить мистеру Ситону эту нелегкую и неприятную ношу.

– Да, Боб и без того хватил в жизни горя. Я не хочу доставлять ему новых неприятностей.

– Поверьте мне, мистер Кили, – искренне произнес Найджел, – я бы не пришел к вам, если бы хотя бы на минуту допускал, что это может повредить Роберту Ситону. Просто вышло так, что это следствие оказалось сфокусировано на Плаш-Мидоу – будем надеяться, временно. Я большой поклонник творчества Ситона, и мне хотелось бы по мочь ему – и всему его семейству, естественно. Но я ничего не смогу сделать, если не буду хоть немного больше знать о прошлом.

Редактор посмотрел на Найджела долгим изучающим взглядом. Потом зашаркал к двери и, приоткрыв ее, крикнул:

– Мистер Артур, ближайшие полчаса меня нет. – И снова опустился на свое привычное место.

– Вы знаете Ситона с детства? – спросил Найджел.

– Мы выросли вместе – он, я и Освальд. Вместе ходили в школу, вместе валяли дурака, каких только шалостей не выдумывали…

– Насколько я понимаю, старик Ситон, их отец, был тяжелым человеком, настоящим деспотом.

– Старик жил по собственному разумению, по своим законам и правилам. Надо отдать ему должное – он создал Редкот, которого раньше, можно сказать, и на карте-то не было. Тут уж никуда не денешься. Он, мистер Стрейнджуэйз, начал с маленькой мастерской, и мало-помалу выросла целая фирма с огромными объемами производства. Обычная для старых времен история, когда значительные состояния вырастали буквально из ничего. Да, ничего не скажешь, в этом деле он был своего рода гений. Правда, Редкот стал совсем другим: ни то ни ее, полупромышленный, полусельский район, даже трудно сказать теперь, что это такое. Но в Англии его теперь знают – из-за завода. Я бы не сказал, что Джеймса Ситона очень интересовали судьбы Редкота. Он делал деньги, сколачивал себе состояние, а когда сколотил, ему взбрело в голову стать сельским джентльменом.

– Ну, а как человек, как отец?

Мистер Кили не торопясь переставил бутылочку с клеем на другой конец стола, взял в руки карандаш и принялся чертить на листке бумаги какие-то замысловатые фигуры. Оксфордширский акцент в его голосе стал еще заметнее.

– Я не боюсь вам признаться, что у меня и сейчас буквально закипает кровь, когда я вспоминаю, как он обращался со своими сыновьями. Бил, ругал, оскорблял, донимал бесконечными назиданиями и проповедями. Он, знаете ли, был сектантом. Пуританин до мозга костей. Зато в бизнесе был настоящей акулой, какими только и бывают на деле все эти ханжи-сектанты с умильными голосами и лицемерными улыбочками. Но это, как говорится, не для печати, а то я растеряю всех местных рекламодателей! По-моему, именно это в какой-то мере и сделало Боба поэтом. Он задыхался, ему нужна была отдушина, и поэзия стала для него такой отдушиной. Но вот что удивительно – в жизни он пошел по прямой дороге, а не сбился с пути, как его братец.

– У многих поэтов бывает внутри очень крепкий нравственный стержень.

– Вот-вот. Боб всегда был… как бы это сказать… довольно жестким человеком. Всегда давал сдачи, никогда не спускал обид. Старик Ситон, хочешь не хочешь, был вынужден относиться к нему с уважением. Он понимал, что опасно, вернее, бесполезно доводить Боба до крайности.

– Что вы имеете в виду?

– Ну вот, например, когда Боб только вернулся из Оксфорда, – он получил там стипендию, и отец даже гордился им какое-то время, – он почти сразу же влюбился в Дейзи Саммерс. Она работала на заводе. Очень милая, хорошенькая девочка, характер – чистое золото… а, что там говорить, она была первая красавица в Редкоте. Но Джеймса Ситона это не устраивало. Чтобы его сын женился на простой работнице с его завода, дочери рабочего, – да он и слышать об этом не хотел! Произошла дикая сцена, они страшно поссорились. Боб, нечего и говорить, женился, отцу не уступил. Но это было последней каплей: мало того что Боб отказался работать на фирме, так еще и пошел против отцовской воли! Это был конец их отношений. Расставание, а точнее выдворение из дома было классическим, как в старину, – «Чтобы ноги твоей не было в моем доме!» И ноги его там и не было. В семнадцатом году он отправился в составе экспедиционного корпуса во Францию, а когда демобилизовался, для них с Дейзи наступили трудные времена. В то время я часто с ними виделся: я тогда работал на Флит-стрит. Боб перебивался случайными заработками – немного журналистикой, немного лекциями, короче, чем угодно, лишь бы иметь побольше времени для стихов. Такая жизнь, знаете ли, совсем не сахар. А у него на руках еще жена с ребенком. И все равно они были счастливы. Пока не родился второй ребенок. Дейзи тогда серьезно заболела, Боб наступил на горло своей гордости и написал отцу – попросил денег. Впервые за все время. Ну а Джеймс Ситон ничего не забыл и ничего не простил. В ответ он написал, что Боб может вступить в семейный бизнес при условии, что бросит писать стихи. Можете себе представить? А ведь Боб в это время уже был довольно известным поэтом. Но для старого Джеймса что поэзия, что театр, что живопись были все одно – «бесовские штучки». Мне кажется, Боб пошел бы на это, отказался бы от поэзии ради Дейзи, но она и слышать ни о чем подобном не хотела. Это была не девочка, а кремень, скажу я вам. А может быть, он и сам не смог бы… Так или иначе, но она умерла. У него не было денег послать ее за границу, что, но словам врачей, могло ее спасти. Итак, она умерла. Мне и сейчас не хочется думать о том, какие мысли приходили тогда ему в голову, что он чувствовал. Ведь если говорить по существу, то это его поэзия ее убила… А через год-два скончался старик Джеймс. Слишком поздно. Бедняга Боб, сколько же ему пришлось пережить! Люди считают, что поэзия возвышает человека над земными горестями; слышали такую поговорку – «счастлив, как поэт в мансарде»? Боже мой, спросили бы они у Боба. Я думаю, что он пойдет на что угодно, только бы не пережить этого снова.

Он замолчал. После паузы Найджел спросил:

– Вы не удивились, когда он женился во второй раз?

– Нет. Ему было одиноко. Ванессе нужна была мать. По своему опыту он знал, что семейная жизнь приносит счастье. Но вот то, что он женился именно на Джанет Лейси, меня поразило; точнее, то что она вышла за него. Она женщина заносчивая, властная, с бездной снобизма, из очень знатной и древней семьи.

– Может быть, она его пожалела?

– С таким же успехом можно сказать, что он пожалел ее. Он всю жизнь совершал неожиданные, донкихотские поступки. В нем уживается столько разного. Вот этот карлик, которого он… Вы знаете, Боб рассказал мне, что как-то увидел, как мальчишки забрасывают его камнями в деревушке недалеко от того места, где они с Джанет проводили медовый месяц. Он взял его к себе и привез домой, в Ферри-Лейси. Как он уговорил свою благоверную, не представляю.

– Сейчас она, кажется, души не чает в карлике.

– У нее нет своих детей. Но старик Боб всегда добивается своего, не мытьем, так катаньем. Как уж ему это удается – одному Богу известно.

– Возможно, он просто не так уж многого хочет.

– Имеете в виду, сосредотачивается на главном? Вполне может быть. Чтобы чего-нибудь добиться от его нынешней супруги, нужно вон из кожи вылезти. Воля у нее железная! Она безраздельно правит в Ферри-Лейси и Хинтон-Лейси и, если бы имела хоть малейшую возможность, подавила бы всех и в Редкоте. Она лет на пятьдесят отстала от времени, но совершенно серьезно считает себя госпожой помещицей и Последней Лейси, серьезно верит в то, что все, что она делает, правильно и так и должно быть… И что самое любопытное – все, что она задумывает, ей удается! Не хотел бы я встать ей поперек дороги. Мой предшественник напечатал в нашей газете редакционную статью, критиковавшую какое-то ее самодурство в местных делах, это произошло еще до замужества, – и черт меня побери, если она на следующий же день не ворвалась в редакцию с арапником в руках! Одну только вещь она желала, но так и не получила.

– Что же это было?

– Освальд Ситон. Не то чтобы она хотела именно его: ей нужен был Плаш-Мидоу, старинная собственность рода Лейси. Да, ради того, чтобы заполучить наследие Лейси, она пошла бы даже на то, чтобы выйти замуж за такого типа, как он. Вот это жажда власти, – вы видели когда-нибудь что-либо подобное? Но на этот раз ей достался достойный противник.

– Что за человек был Освальд?

Мистер Кили поднял на него глаза.

– Если я скажу вам, что злейший враг Джанет не пожелал бы ей такого мужа, это даст вам некоторое представление о нем. О мертвых плохо не говорят, но он был негодяй, на котором пробы негде было ставить. В бизнесе, конечно, ас – ничего не скажешь. Но отцовское воспитание разрушило в нем все лучшие человеческие качества, разложило его личность. Это был настоящий прохвост, коварный, лживый, пронырливый, лицемерный. А до чего жесток! Я даже не знаю, только ли отцовское воспитание в этом виновато. Однажды, Освальду было тогда лет семь, я пришел к ним в дом и услышал его голос. Он говорил: «Сначала я засуну в камин твои пятки, и ты закричишь, а потом суну в огонь ноги до колен, и ты будешь верещать громче и громче, но пощады от меня не жди. Вся твоя кровь будет кипеть и булькать. Огонь будет, как в аду, и я сожгу тебя в нем постепенно, по кусочку, а не сразу: сначала ручку, потом ножку, медленно-медленно, ты у меня узнаешь…» Я вошел в комнату. Он совал куклу сестры в камин. С того дня я стал верить в первородный грех, мистер Стрейнджуэйз.

– Значит, его смерть была небольшой потерей?

Редактор закусил губу и, прежде чем ответить, изобразил в лежавшем перед ним блокноте особенно замысловатую загогулину.

– Это было самоубийство. Да. Я бы не сказал, что в округе особенно убивались по поводу его гибели; я и сам, по правде говоря, обрадовался. У меня две дочери, а, скажу вам по секрету, пока здесь жил Освальд Ситон, ни один отец не мог спать спокойно. Но я был бы еще счастливее, если бы они нашли его тело.

– Но не может же быть…

– Ну что вы, конечно, но поводу его смерти не было никаких сомнений. Но, как я уже вам сказал, Освальд умел выйти сухим из воды в любой ситуации.

– Даже перед лицом собственной смерти?

– Наверняка он отбивался руками и ногами.

– Почему он покончил с собой?

– Запутался в делах, так тогда говорили. Да, он оставил письмо. Все было очень правдоподобно.

– Но вы все же не совсем в это поверили?

– Когда крысу загоняют в угол, – серьезно сказал мистер Кили, – она бросается в бой. Я бы не сказал, что в то время у фирмы Ситона не было трудностей, у кого их не бывало, особенно в те годы. Достаточно вспомнить, какая тогда у них была конкуренция со стороны заграничных фирм… Но… Ну ладно, – он взъерошил свои седые волосы, – я и так рассказал вам бездну всяких историй. Хотите еще что-нибудь узнать?

– Наверняка ваша газета опубликовала большой материал по поводу смерти Освальда Ситона. Мне бы хотелось просмотреть подшивку, если это вас не слишком затруднит.

– Да, статья была обширная. Джанет Лейси тогда нажала на все рычаги, чтобы не дать этому скандалу выйти за пределы города. Боюсь, тогда она не очень любила нашу «Редкот-газетт» – да и сейчас… Так что я встречаюсь с Бобом Ситоном много реже, чем мне бы этого хотелось. К тому же он теперь знаменитость! Да, много, очень много воды утекло с того времени, когда мы с ним спрягали глаголы, сидя за одной партой. А я все продолжаю их спрягать.

Найджел горячо поблагодарил редактора за помощь. Посидев с четверть часа в закуточке, служившем библиотекой редакции «Редкот-газетт», и внимательно ознакомившись с материалами о смерти Освальда Ситона, опубликованными в газете десять лет назад, а также с пачкой вырезок из других изданий, Найджел вышел на улицу. Там его уже ждал Пол Уиллингхэм. Они поели в «Голден лайонс»; во время ленча Найджел по большей части молчал и о чем-то сосредоточенно думал. Выходя из-за стола, он спросил Пола:

– Ты не мог бы остановиться по пути у магазина игрушек?

– У любого?

– Да.

Пол Уиллингхэм внимательно посмотрел на него, потом, решив не высказывать своего мнения по поводу этого несколько экстравагантного пожелания, нажал на педаль акселератора.

Глава. Глиняная голова

Найджел полулежал в шезлонге на лужайке. На маленьком столике перед ним высилась стопка записных книжек Роберта Ситона, но то ли стоявший перед ним дом, как красивая женщина, занимал все его внимание, то ли неподвижный, дрожащий жарким маревом воздух и гул водосброса на плотине убаюкивали его, не давая сосредоточиться, – но только Найджел никак не мог собраться с мыслями и всерьез заняться рукописями. Все в этот день, казалось, было пронизано роковой предопределенностью. Что хотела оказать ему шумящая вдалеке плотина, какую мысль пыталась она донести до него с таким упорством?

С одной из увядающих роз перед домом упал лепесток и, кружась, стал медленно опускаться на землю. Когда он упал, Найджел с трудом стряхнул с себя состояние тревожного ожидания, как будто ждал, что от его падения содрогнется земля. Заворковавший неожиданно над его головой голубь заставил его вздрогнуть, словно от звука сирены.

Наконец Найджел заставил себя встрепенуться, сбросить это странное оцепенение и взял в руки одну из тетрадок. Но она так и осталась лежать у него на коленях, он ее даже не открыл. Красавец дом не терпел соперничества. «А, так ты ревнуешь, – повторял про себя Найджел, – пытаешься обольстить меня? Или, наоборот, от меня избавиться? С обольстительницами из плоти и крови я в состоянии справиться, но ты, обольститель из кирпича и известки, переживший даже землю, на которой стоишь, – ты древнее ее по опыту, зрелости человеческих страстей, по их накалу и готовности вылиться взрывом надежд, благородства, трагедии, – прошу тебя, не смотри на меня своими стеклянными глазами!..»

Найджел заставил себя встать со своего удобного места и перевернул шезлонг спиной к дому. Он видел этот дом в прошлом июне погруженным в увитую розами летаргию. Он видел его на прошлой неделе, умытым, встрепенувшимся, еще не совсем избавившимся от следов долгого сна, но явно пробуждающимся, более живым, более принадлежащим этому миру, чем миру грез и мечтаний. А – в это утро Плаш-Мидоу показал ему еще одно лицо. Теперь дом приблизился к нему, Найджелу, стал более приветливым и еще более притягательным – не столько своей красотой, сколько хрупкостью, эфемерностью; его изысканные черты, его надменный вид растаяли, смешались, сплавились в выражении милой беспомощности. Или это вовсе не беспомощность, а дурные предчувствия? Паника? Чувство вины?..

Полуобернувшись к дому, Найджел громко произнес:

– Замолчи, прошу тебя, замолчи! Ты меня е ума сведешь!

– Но я же ни слова еще не сказал!

От неожиданности Найджел вздрогнул. Но это был всего лишь Лайонел Ситон, бесшумно приблизившийся к нему со стороны лужайки.

– Извините, – смутился Найджел. – Я разговаривал с вашим домом.

– Это вы извините, что я помешал вашему разговору, – вежливо возразил молодой человек. – Впрочем, я вам вполне сочувствую.

– Да что вы? И вас он тоже сводит с ума?

– Иногда. – Лайонел Ситон уселся, скрестив ноги, на траву рядом с шезлонгом и взглянул Найджелу прямо в глаза. – Мне пора отсюда сматываться.

– Работа? На работу, я хочу сказать?

– Да. Конечно, я демобилизовался в прошлом году. Джанет хотела, чтобы я поступил в Оксфорд. Но… – Он замолчал.

– Но вы хотите сами испробовать свои силы? – предположил Найджел.

– Ага. Хорошо бы узнать, чего я, собственно, хочу. К несчастью, я попал в армию прямо со школьной скамьи. – Я ничему не научился, ни к чему другому не подготовлен, кроме как убивать людей. Может быть, я уеду. Кажется, в Австралии нас, англичан, ждут.

– Путь далекий.

– Но, боюсь, даже Австралия не так далеко от Европы, как бы мне хотелось.

– Мне кажется, – помолчав, задал Найджел наводящий вопрос, – непросто жить в такой тени…

Лайонел Ситон, прищурившись, бросил на него далеко не дружелюбный взгляд.

– Не понимаю, при чем тут тень.

– Я имею в виду, что трудно, наверное, быть сыном гения.

– А, понимаю. Да. В этом смысле они оба отбрасывают довольно густую тень.